Чтение онлайн

За персидским кроссовером я был уже минут через пять. Осторожно выбрался через заросли, переступил ограждение и подошёл со стороны багажника. Так, в салоне двое мужчин. Один пялится в телефон и курит в открытое окно. Второй в широкополой шляпе держит руки на руле и нервно барабанит по нему пальцами. Оба не одарённые. Это даже несерьезно.

— Чего надо? — спросил я в окно того, кто листал голых женщин на экране смартфона. Застигнутый врасплох мужик чуть ли не подпрыгнул. Телефон упал ему в ноги и он дёрнулся сначала к нему, потом к наплечной кобуре.

—

Стоять, Мазин! — одёрнул его водитель в шляпе и нервный тут же застыл, медленно опустил руки на колени. — Добрый вечер, господин Артемьев.

— Я не помню, чтобы заказывал эскорт. Да и вы не совсем в моём вкусе. С кем имею честь?

Обращение по фамилии и явная субординация. Это не от кого-то из местных одарённых. И не от Свиридова. Да и вообще это совершенно точно не убийцы. Данный подвид называется просто: топтуны полицейские, обыкновенные. Странно. К Андрею Обухову прилетали прямо всерьёз, угрожая ордерами, а теперь тайная слежка. Что изменилось?

— Старший урядный стражник Князев, — неохотно буркнул водитель. Закон запрещал им юлить в разговорах с благородными. Как же изумительно жить в Российской Империи, когда ты принадлежишь к одарённым! Нет, простому человеку тоже хорошо, но не так, совсем не так.

— Урядный стражник Мазин, — машинально повторил его напарник, а затем будто очнулся. — Слушай, сопля, ты чего подкрадываешься, как душегуб?

— Мазин! — процедил Князев.

— Именно, Мазин, нельзя так с людьми благородными. Можно и работу потерять, — цокнул языком я, оглядел обоих ещё раз. Нормальные мужики в возрасте. Здесь им явно быть не хотелось, но приказ есть приказ.

— От Посвистова, да? — уточнил я понимающе. Полицейские смотрели на меня угрюмо, но язык не распускали. Разумно, с таким-то начальством надо уметь отмалчиваться. — Спасибо. Ко мне сейчас со всех сторон лезут, охрана не помешает.

Снова тишина.

— А могли бы быть дома с жёнами, — сочувствующие покачал я головой, тяжело вздохнул. — Ладно, хорошей вам ночи. Не прощаемся!

И побрёл по дороге наверх, к обзорной площадке. После такого прекрасного ужина душа хотела иных развлечений. Кои я получил прямо в машине Лизы спустя минут десять. Уверен, стражники хоть и не могли нас видеть в темноте, но всё прекрасно понимали.

А большего мне и не надо. Небольшая природная вредность.

Лиза хотела, чтобы я переночевал у неё. Обещала наутро отвезти прямо к экзамену и накормить сырниками. Идея с сырниками была подкупающей, но в интернате меня наверняка ждала Княгиня, и я хотел убедиться что спасительница моя в порядке (уже в который раз собой рискует!).

Поэтому мы расстались на парковке. Я двинулся к себе, а машина Лизы уехала прочь. Напоследок учительница странно посмотрела на персидский кроссовер, остановившийся напротив кованных приютских ворот. Есть в ней какая-то чуйка правильная. Надеюсь, в жизни не пригодится.

Унылые полицейские несли свою бессмысленную вахту. Ждут, что я опять кого-нибудь убью? Посвистов, наверное, изошёлся весь. Как же! По Пушкинским горам ходит настоящий маньяк! Трое пропало в первый же день, один убит во второй, ещё теперь и три стрелка в зоне у Большого Кротово. Мясник не иначе.

Интересно,

почему меня ещё не выдернули на допрос? Должны были.

У дверей в комнату я с облегчением обнаружил что она закрыта. Значит и дипломат будет на месте! Спустившись на вахту, я попросил свой ключ обратно и пожилая сморщенная работница охотно помогла «бедному мальчику», при этом несколько раз перекрестилась, ахая, вздыхая и повторяя «ну надо же, ведьма да? Настоящая ведьма в нашем-то интернате, Божечки. Слава Иисусу, что ты в порядке, малыш. Слава Иисусу»

Я терпеливо ждал, кивал и понимающе вздыхал.

А когда, наконец, вошёл в свои «покои» то увидел на полу две конверта, подсунутых под дверь пока меня не было. Отложив их в сторону я приветственно махнул рукой читающей Княгине, которая отвлеклась от книжки и сделала вокруг меня пару кругов радостного почёта, а после с увлечённым видом вернулась к любовным страданиям. Затем наклонился и заглянул под кровать. Дипломат на месте. Отлично. Вот теперь можно и почту почитать.

На первом конверте стоял штамп полицейского участка. Ага. Вот и вызов на допрос. Видимо, Посвистову напомнили, что благородных не крутят по рукам и ногам. Явиться нужно было завтра, в шестнадцать часов пятнадцать минут. Будто бы у них там четверть часа на каждого отведено!

Ладно, мне всё равно надо в город к Анфисе. Заеду и к уряднику. Тем более что это наверняка обычная формальность.

Второе же письмо было запечатано сургучом, как будто бы из прошлого прилетело. Бумага приятно пахла. Грубо вскрыв аккуратное послание, я обнаружил в нём приглашение на ежегодный бал пушкиногорского уезда. Для одарённых. Хм… Бумажка была написана от руки, аккуратным и явно женским почерком и, что важно, обращение в нём гласило не «Уважаемому Одарённому» или «Господину/же», а именно что «Господину Илье Александровичу Артемьеву». То есть это не ошибка и не массовая рассылка.

Вот это было уже интереснее! Так или иначе я столкнулся с порядочным числом благородных уезда. По отдельности и в разных ситуациях. Всех разом и в одном месте будет интересно посмотреть.

Бал должен был случиться через две недели. Уже после экзаменов. Интересно, каким он будет? Чопорным и степенным ужином, с официантами во фраках и подносами с шампанским, или же сумасшедшей пьяной вечеринкой в поре мигающих огней и громкой музыки?

Мне подойдут оба варианта.

Глава 21

Этику и мораль преподавал очень грустный человек. Он жил в учительском корпусе, и за пределы интерната выбирался только для того чтобы пополнить запасы своего горячительного увлечения. Мы частенько видели как он возвращается с ними, стараясь не шуметь, и с видом настолько одухотворённым, словно спешил на встречу с возлюбленной.

По утрам Анатолий Борисович, которого за глаза звали «Джином», всегда был взъерошен, красноглаз и крепко надушен, чтобы хоть как-то перебить запах перегара. Лекции же его были удивительным шоу человека отчаявшегося, но сохранившего надежду как-то спасти юные сердца. С каким пылом и жаром он рассказывал о своей дисциплине! Будто бы его и вправду слушали!