Потоп
Шрифт:
— Это зачем? Я буду есть и пить с седла! — сказал князь, нагибаясь к нему.
— Прошу на землю! — грозно крикнул Кмициц.
— А ты в землю! — страшным голосом крикнул князь и, с быстротой молнии вырвав из-за пояса Кмицица пистолет, выстрелил ему в лицо.
— Господи! — крикнул Кмициц.
В ту же минуту князь пришпорил лошадь, так что она взвилась на дыбы, как змея, изогнулся на седле и изо всей силы ударил Лубенца пистолетом в лоб.
Лубенец отчаянно вскрикнул и свалился с лошади.
Прежде чем остальные
— Лови! Держи! Бей! — раздались дикие голоса.
Трое солдат, которые еще сидели на лошадях, погнались за ним, а Сорока схватил прислоненное к стене ружье и прицелился в беглеца, или, вернее, в его лошадь.
Скакун вытянулся, как серна, и несся с быстротой стрелы. Раздался выстрел, Сорока бросился сквозь дым вперед, чтобы лучше разглядеть результат, но, постояв с минуту, воскликнул:
— Промах!
В эту минуту князь исчез за поворотом, а за ним и его преследователи. Тогда вахмистр обратился к кузнецу и его помощникам, которые до сих пор смотрели с немым ужасом на все происходившее, и крикнул:
— Воды!
Кузнечные подмастерья бросились к колодцу, а Сорока стал на колени перед лежащим без движения паном Андреем. Лицо его было покрыто сажей и каплями крови. Вахмистр стал сначала ощупывать его череп и наконец пробормотал:
— Голова цела…
Но Кмициц не подавал признаков жизни, и потоки крови стекали по лицу. Между тем подмастерья принесли ведро воды и тряпки для перевязки. Сорока медленно и осторожно принялся обмывать лицо Кмицица.
Наконец из-под крови и сажи показалась рана. Пуля разрезала Кмицицу левую щеку и оторвала конец уха. Сорока стал ощупывать, не раздроблена ли лицевая кость, но, убедившись, что нет, вздохнул с облегчением. Вместе с тем Кмициц, под влиянием холодной воды и боли, стал подавать признаки жизни. Лицо его начало вздрагивать, грудь стала подниматься.
— Жив! — воскликнул с радостью Сорока.
И слеза скатилась по разбойничьему лицу вахмистра.
В это время на повороте дороги показался Белоус, один из солдат, который погнался за князем.
— Ну что? — спросил Сорока. Солдат только махнул рукой.
— Ничего!
— А те скоро вернутся?
— Те не вернутся.
Вахмистр дрожащими руками опустил голову Кмицица на порог кузницы и вскочил.
— Как так?
— Пан вахмистр, да ведь это колдун! Первым догнал его Завратынский, у него самая лучшая лошадь была — и догнал! У нас на глазах он у Завратынского саблю из рук вырвал и проколол его насквозь. Мы и вскрикнуть не успели. Витковский был ближе всех и бросился к нему на помощь… Он его зарубил — повалил, словно в него гром грянул… Ну а я уж своей очереди ждать не стал… Пан вахмистр, он, чего доброго, еще сюда вернется.
— Мешкать нельзя! — крикнул Сорока. — К лошадям!
И он в ту же минуту
Два солдата, по приказанию Сороки, стали с мушкетами в руках на дороге, на случай, если страшный князь вернется.
Но князь Богуслав, будучи убежден, что Кмициц убит, спокойно возвращался в Пильвишки.
В сумерки его встретил отряд рейтар, высланный Петерсоном, которого тревожило долгое отсутствие князя.
Офицер, увидев князя, помчался к нему.
— Ваше сиятельство!.. Мы не знали…
— Это ничего, — перебил князь. — Я проезжал лошадь в компании того кавалера, у которого я ее купил.
И, помолчав, прибавил:
— И хорошо заплатил!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Верный Сорока вез своего полковника через дремучие леса, сам не зная, куда ехать, что делать, куда обратиться.
Кмициц был не только ранен, но и оглушен выстрелом.
Сорока время от времени смачивал тряпку в ведре, привязанном к седлу лошади, и вытирал ему лицо; останавливался у ручьев и озер, чтобы почерпнуть свежей воды, но ни вода, ни остановки, ни движения лошади не могли привести полковника в чувство. Он лежал, как мертвый, и солдаты, менее опытные, чем их вахмистр, в лечении ран, начинали уже тревожиться, жив ли он?
— Жив, — отвечал Сорока, — через три дня будет сидеть на коне, как и прежде!
Не больше чем через час Кмициц открыл глаза и произнес только одно слово:
— Пить!
Сорока приложил к его губам флягу с чистой водой, но оказалось, что раненый не мог раскрыть рта от страшной боли. Сознания он не потерял, ни о чем не спрашивал, точно ничего не помнил, смотрел широко раскрытыми глазами в лесную чащу, на спутников, на просинь неба между деревьями — смотрел как человек, только что очнувшийся от сна или протрезвившийся после опьянения; позволял, не говоря ни слова, осматривать себя Сороке и не стонал при перевязке, даже, напротив, холодная вода, которой вахмистр обмывал ему раны, по-видимому, доставляла ему удовольствие, так как он иногда улыбался глазами.
А Сорока утешал его:
— Завтра, пан полковник, все пройдет. Бог даст, мы найдем какое-нибудь убежище.
И действительно, под вечер раненому стало легче. Перед заходом солнца Кмициц посмотрел вокруг себя более осмысленно и внезапно спросил:
— Что это за шум?
— Какой шум? Никакого шума нет! — ответил вахмистр.
Очевидно, шумело только в голове пана Андрея. Вечер был тихий, погожий. Заходящее солнце косыми лучами проникало в чащу, насыщало золотом лесной мрак и делало алыми стволы могучих сосен. Ветра не было, и только порой с берез и грабов падали на землю засохшие листья, или какой-нибудь зверь робко сворачивал в сторону, завидев всадников.