Потерявшие солнце
Шрифт:
Антон не ответил. Впрочем, Екатерина Васильевна не нуждалась в ответах. Ей хватало просто присутствия аудитории. Серая тень спала с лица. Глаза казались подсвеченными изнутри. Тонкие губы словно жили отдельно, жестко выплевывая фразу за фразой.
– Ему достаточно было просто смотреть на нас с отцом, чтобы стать человеком, но он был настоящей тряпкой. Безнадежной тряпкой. Когда его избили сверстники в соседнем дворе и я заставляла его идти туда гулять, чтобы выработать характер, он вцепился в дверь и ревел как белуга. Я не разговаривала с ним
Она вдруг помрачнела, словно вспомнив что-то, и нервно затушила папиросу.
– А какой был кошмар, когда он отказался поступать в военное училище. Нет, представляете: захотел в финансово-экономический. Стать торгашом, вместо того, чтобы защищать Родину. Это еще хорошо, что отец не дожил до того, как он сбежал из армии. Явился ко мне, хныча словно баба, пытался говорить, что его там обижают, издеваются. Я требовала отдать его под трибунал, но его просто вернули в часть. С того момента я ему объяснила, что мы с ним только соседи. Сил бороться у меня уже не было.
Она прикрыла глаза, словно демонстрируя свою усталость. Тягучая пелена безразличия снова сгладила ее черты.
– А вы говорите о воспитании. Редкая мать приложит столько для того, чтобы сделать из своего сына человека.
В глазах опять стало матово-скучно. Как у игрушечного робота, когда кончается завод.
За окном смеркалось. На другом берегу на стенах Петропавловки уже зажглись огоньки. Присутствие Солитянской стало для Антона невыносимым. Словно в ней сконцентрировалась бродящая годами по этой квартире глухая боль. Он уже понимал, что от нее ничего полезного не добьется.
– Екатерина Васильевна, у Иннокентия была постоянная женщина?
Она усмехнулась:
– Чтобы иметь женщину, нужно хотя бы быть мужчиной. Тех шлюх, что иногда появлялись здесь, я женщинами назвать не могу. Хотя и их было немного. – По лицу ее пробежала тень какого-то воспоминания. – Впрочем, одна была не похожа на остальных. Она даже на меня пыталась смотреть как на равную. Я удивилась, на кой ей Иннокентий, но он сказал, что она по делу.
– Вы ее часто видели? – Антон поспешил вернуть разговор в нужное русло.
– Один раз. Раньше вернулась из гостей и столкнулась в прихожей. Она так недовольно на меня посмотрела, что я…
– Простите, а как она выглядела? – Антон, уже не стесняясь, прервал поток красноречия хозяйки.
Она нахмурила брови.
– Такая фальшивая блондинка с короткой стрижкой и стандартной фигурой. В безвкусном пальто из зеленой кожи.
К сожалению, ответ на следующий вопрос он знал.
– Кто она? Имя? Сын случайно не говорил?
– Можно подумать, мне это интересно.
Он вздохнул и поднялся. Если бы всегда везло, то все было бы слишком просто.
– Спасибо за помощь. Мне пора. Извините за беспокойство.
Солитянская не слушала. Она смотрела в пространство перед собой.
– Знаете, а я думаю, что это она звонила днем, перед тем, как… как все произошло.
Антон резко сел. Старая пружина больно впилась в бедро. Пыльная
– Почему?
– Когда мы встретились, то она сказала: «Здравствуйте, Катерина Васильевна». Ненавижу, когда говорят «Катерина». Когда Иннокентию позвонили, то я снимала трубку. Меня снова назвали Катериной. Я даже хотела высказаться по этому поводу.
На стене неожиданно колокольным перезвоном заговорили часы. Антон снова встал и подошел к окну. От табачного дыма даже ему стало муторно.
– Вы уверены, что это было в день убийства?
Он уже называл вещи своими именами, понимая, что этой женщине моральные травмы не грозят.
– Абсолютно. – Она что-то посчитала в уме, полуприкрыв глаза. – С утра он ходил за мной хвостиком, называл «мамочкой», говорил, что ему плохо, страшно и нужно поговорить. – Она снова брезгливо скривилась. – Даже всхлипывал, как младенец, думая, что я куплюсь на эту сопливую сентиментальщину. Потом позвонила она. Он сидел и ныл у себя в комнате, а вечером ушел.
Стекла гудели от ветра. Антону очень хотелось под дождь.
– Вы не поговорили с ним?
– С какой стати.
Она была как в железном футляре. В глазах пустота.
– Спасибо.
Шнурки на ботинках промокли и скользили в пальцах.
– У вас случайно нет АОНа?
– Нет. – Она в очередной раз поправила волосы. – Тем более все равно звонили с радиотелефона.
– Почему вы так решили? – Антон застыл на корточках, в неудобной позе.
Солитянская пожала плечами:
– Она сама сказала: «Если можно, побыстрее – батарейки садятся». Представляете? «Побыстрее». Мне. Какая-то…
Бредя по терзаемой мокрым ветром Миллионной, Антон думал о Солитянском, как о человеке, у которого в жизни не было ни единого шанса.
Трамваев у Марсова поля не было. Пришлось идти пешком.
На Лиговке было столпотворение. Разносимая во все стороны от стройки нового здания Московского вокзала грязь противно чавкала под ногами. Затертые в «пробке» автомобили безнадежно сигналили друг другу, нервно мигая фарами. У полуснесенного здания бывшего ДК «Экспресс» вокзальные бомжи с раздутыми синими лицами привычно клянчили «на хлебушек». Цыганки хватали за рукава прохожих. Не замечающий их милицейский наряд вел под руки приличного, слегка подвыпившего мужчину в очках. Моросило.
Антон задрал голову навстречу дождевым каплям и, удостоверившись, что свет в нужном окне горит, толкнул дверь прокуратуры.
В коридоре четвертого этажа было пусто. Из последнего кабинета раздавались взрывы хохота.
Лена сидела у себя, натянув на уши плейер, и стучала по клавишам машинки.
– Привет! Много работаешь, – почти прокричал он.
Она подняла глаза, улыбнулась и стянула наушники. Ее ярко-синее платье навевало мысли о лете, оживляя хмурый, освещаемый лишь настольной лампой кабинет. Он вдруг подумал, что у нее красивые ноги, и пожалел, что она сидит за столом.