Потерявшая сердце
Шрифт:
Она бросилась в комнату сестры и громко хлопнула дверью. За створкой послышалось отрывистое глухое рыдание. Бенкендорф остался стоять как вкопанный, до крови кусая губы. «Ни шагу за ней! Не сметь! — кричал он про себя, словно командуя невидимыми солдатами. — А теперь кругом, марш, вон из этого дома!»
Когда генерал вышел на Большую Лубянку, вольный воздух показался ему особенно сладким. По высохшим торцам мостовой звонко стучали копыта лошадей, проезжающие мимо экипажи, как на подбор, выглядели чистыми и щегольскими. Александр поймал мимолетный взгляд молодой женщины, сидевшей в открытом ландо рядом с надутым чиновником лет пятидесяти.
Он решил с этого момента как можно реже вспоминать Натали и ничего не рассказывать Мишелю Воронцову об этом любовном приключении, чтобы у его кузена, князя Нарышкина, не было впоследствии глупого повода для ревности.
Когда Натали ворвалась в комнаты Софи, сестры нигде не было. На кушетке возлежала лишь больная мадам Тома. Та недавно вернулась из путешествия, в котором сопровождала Элен Мещерскую. Правда, проехали они только полпути до Петербурга, потому что «эта сумасшедшая графиня» вдруг, ни с того ни с сего, выскочила замуж за мелкопоместного костромского дворянина. История, рассказанная воротившейся мадам Тома, поразила обеих сестер, но Софи не очень в нее верила, считая, что служанка привирает. «Вернее всего, — делилась она сомнениями с Натальей, — мадам наскучила Элен своим знаменитым занудством, обжорством и глупыми нотациями. Та отправила ее восвояси, а мадам, чтобы сохранить лицо, выдумывает небылицы…»
Так или иначе, француженка после своего неудачного путешествия исхудала и сделалась больной. Кроме того, Софи накликала ей несчастье. Когда служанка отправлялась в путь, Софи сказала матери, что у мадам Тома умер в Одессе дядя, служивший в лакеях у графа Ланжерона. И надо же было такому случиться — именно этой весной в Одессу приплыла на корабле из Персии страшная бубонная чума. Она беспощадно косила семьи французских аристократов, бежавших некогда от ужасов якобинской диктатуры в Россию. Их многочисленная челядь также подверглась мору. Дядя мадам Тома, образцовый лакей, которым племянница хвалилась и гордилась, пал едва ли не первой жертвой персидской заразы. Мадам винила в этом Софи с ее необузданной фантазией. Ведь дяде было всего пятьдесят пять лет, и он в жизни ничем не хворал!
Наталья застала мадам Тома с компрессом на голове, издающей громкие стоны. Можно было подумать, что служанка находится при последнем издыхании, но все в доме знали, что мадам Тома мнительная особа, к тому же симулянтка. Граф давно грозился рассчитать ее, но графиня не позволяла. «Не думаете же вы коллекционировать француженок, как заморских птичек?! — справедливо возмущался Федор Васильевич. — Когда у них вылезают перья, от них следует избавляться…»
— Где Софи? — отрывисто спросила Наталья.
Мадам Тома едва приподняла тяжелые веки:
— А, это вы, мадемуазель…
— Я спрашиваю, где Софи? — повторила Наталья, смахнув тыльной стороной руки слезы.
Служанка не торопилась с ответом. Она сразу заприметила и слезы девушки, и ее крайне возбужденное состояние. Хотя Софи строго-настрого запретила ей сообщать домочадцам, где она находится в данную минуту, француженка решила нарушить запрет. Мадам Тома затаила в душе ненависть
— Софи у графини… — со стоном вымолвила она и сделала вид, что впала в забытье.
Наталья предпочла бы говорить с сестрой наедине. Мать тотчас заметит ее состояние, начнет задавать вопросы. Впрочем, это уже неважно, она ничего не собирается скрывать. Пусть мать узнает, кто виновник постигшего ее горя! Тогда графу, если он замыслил эту свадьбу один, несдобровать! Наталья поспешила в покои матери. В первой комнате она обнаружила мадам Бекар, бельгийскую гувернантку Лизы. Та вязала на спицах, но при виде Наташи резко поднялась, отбросила вязание в сторону и преградила ей путь к следующей двери.
— Графиня просила ее не беспокоить, — категорично произнесла гувернантка.
— Что это значит? — удивилась Наталья. — Вы не пускаете меня к моей матери? По какому праву? Что вы вообще здесь делаете? Разве вы не должны находиться в комнате Лизы?
— Так велела графиня, — твердо отвечала та.
— Но мне сказали, что Софи у маменьки? Значит, ей можно было войти?!
— Мадемуазель Софи можно, а вам нельзя.
Тон гувернантки был попросту оскорбителен. Обида, жгучая, как горчица, наполнила сердце девушки, и Наталья процедила:
— Немедленно отойди от двери и не смей рассуждать! А не то я скажу одно слово отцу, и он вышвырнет тебя вон!
— Хорошо, я покоряюсь насилию. — Бельгийка сделала шаг в сторону. Ее свинцово-бледное лицо потемнело от злобы. — Только как бы вам, мадемуазель, потом не пожалеть о своей настойчивости.
Наталья рванула на себя створки двери. Вторая комната была пуста, но девушка отчетливо услышала голоса в следующем помещении. Ее удивил разлитый в воздухе запах ладана. «Неужто служат молебен на дому?» — удивилась она. Мадам Бекар неотступно следовала за ней, и когда Натали взялась за ручку двери, из-за которой слышались голоса, гувернантка выдохнула ей в самое ухо:
— Хорошенько подумайте, прежде чем открыть ящик Пандоры!
Наталья, кипя от негодования, отворила дверь. Картина, представившаяся ее взору, поразила девушку до онемения. В комнате Коршуна, как прозвали ее сестры, в самом деле шло богослужение. Громадный шкаф черного дерева, о назначении которого Натали никогда не задумывалась, оказался раздвижным алтарем. Его правая часть изображала Деву Марию с молитвенно сложенными руками, левая — группу апостолов. Центральная часть представляла сцену распятия Христа, целиком вырезанную из слоновой кости. Аббат Гастон де Серрюг из церкви Святого Людовика, проповеди которого ходили слушать пол-Москвы, нараспев читал молитву на латинском языке. Графиня и Софи сидели перед ним на скамеечке и тихо вторили, также по-латыни. Курившийся в душном помещении ладан странным образом действовал на коршуна. Тот, по-видимому, пребывал в трансе и, приоткрыв клюв, закатив глаза, мерно раскачивался, сидя на жердочке в клетке, в такт человеческим голосам.
Никто не услышал, как Наталья открыла дверь. Чем дольше она стояла на пороге, тем яснее до нее доходил смысл происходящего. Ее будто парализовало, она не могла выдавить ни звука. Запах ладана, бормочущий аббат, роскошное распятие — все пугало ее до помешательства. Сбылось пророчество гувернантки. Натали горько жалела о том, что проникла в эту комнату, и многое отдала бы за то, чтобы остаться в прежнем неведении… Девушка хотела повернуться и уйти, но онемевшее тело не двигалось. Все плыло перед ее глазами.