Потерявшая имя
Шрифт:
— Знакомьтесь, Элен, — сразу смягчив тон, произнесла городничиха, — мой племянник, подпоручик Мишель Ханыков. — И тут же добавила сквозь зубы, при этом кокетливо улыбаясь племяннику и распуская веер: — Будь с ним осторожна, он известный Казанова!
— Скажете тоже, тетушка! — возмутился подпоручик. — Ну какой я, к дьяволу, Казанова?! — И разразился громким, неприятным смехом.
— Мишель, не богохульствуйте! Вы не в казарме!
Городничиха прикрыла веером ненароком вырвавшийся смешок. Елена видела теперь, что и тетка, и племянник одинаково вульгарны, но если та пытается это скрыть, то он не стесняется быть пошлым.
— Графиня, — вдруг
— Но я не… — начала было Елена.
— Бросьте, милочка! — грубо оборвала ее Екатерина Львовна. — Где это слыхано, чтобы во время траура была запрещена мазурка? И не вздумайте отказывать моему племяннику! — После чего желчно добавила шепотом: — А заодно посмотрим, как вас там, в столицах, обучают танцам.
Для Елены эти слова, эта интонация были все равно что пощечина. Никто и никогда не смел обращаться с ней подобным образом. «Но почему? — спрашивала она себя. — Чем я заслужила такое обращение? Неужели, подарив мне десяток старых платьев, она решила, что может распоряжаться мной, как своей приживалкой?» До сих пор девушка могла только подозревать о ядовитом, завистливом характере городничихи. Елена была виновата перед ней уже тем, что родилась в богатом доме, имела высокий титул и жила в столице, о которой всю жизнь с зубовным скрежетом мечтала Ханыкова. Ей доставляло особое удовольствие унижать графиню-москвичку, сознавая беспомощность своей жертвы. В данной ситуации Екатерина Львовна была на коне и в прямом, и в переносном смысле. Из-за тройки резвых рысаков, которые домчат ее до Москвы, Елена решила не дерзить этой женщине.
— Хорошо, — тихо произнесла она, и оркестр грянул мазурку.
«Первый танец — и с каким-то пошлым подпоручиком в захолустном городишке! — возмущалась она, но тут же успокаивала себя: — Это необходимая жертва! Ради Евгения я готова на все. Он должен знать, что я жива!»
Впрочем, подпоручик оказался неплохим партнером, его движения были легки и свободны, танцевал он не хуже столичных кавалеров.
— Не обращайте внимания на тетку! — посоветовал он, почувствовав подавленное настроение Елены. — Она привыкла здесь всеми командовать, даже дядюшкой. Но я-то всегда найду на нее управу!
Он подмигнул, и в его глазах Елена прочла то, о чем шептались многие в городе — между теткой и племянником существуют близкие отношения. Графиня вдруг покраснела до самых мочек ушей, у нее закружилась голова. Она начала запинаться и путать фигуры в танце.
— Тебе не кажется, что эта жеманница вовсе не та, за кого себя выдает? — шепнула Ханыковой жена почтмейстера, дородная женщина в летах, с маленькими глазками-буравчиками и бородавкой на грушевидном носу, прозванная «гренадером» за свое могучее телосложение. — Танцует скверно! Знала бы, не стала б посылать ей свою диадему!
— Пустое, Дарья Захаровна, не расстраивайся, — с ухмылкой ответила городничиха, — ведь в диадеме твоей бриллианты тоже не настоящие!
Та сморщила нос и торопливо пошла прочь.
Подпоручик и юная графиня волей-неволей привлекли внимание собравшегося провинциального бомонда. Все горячо взялись обсуждать Елену, подвергая сомнениям подлинность ее титула, а также правдивость истории бегства из сгоревшей столицы. Неприятно было и то, что некоторые дамы, узнавая на ней свои вещи, тыкали пальцами и во весь голос хвастались друг перед дружкой своей щедростью. Елена не могла этого не заметить и смутилась окончательно — ей казалось, будто ее раздевают на глазах у всего собрания.
— Извините, —
Мишель Ханыков поклонился графине и, взяв ее под локоток, повел обратно к тетке.
— Вам надо бы на свежий воздух, — посоветовал он и с налета предложил: — Хотите прокатиться? Я велю подогнать отличных рысачков!
«Отличные рысачки»! Как раз то, что было ей нужно, чтобы навсегда уехать из этого отвратительного городишки! Лицо Елены озарила было улыбка, но в тот же миг она почувствовала на своей щеке горячее дыхание подпоручика, а заглянув ему в глаза, увидела ничем не прикрытую наглую похоть. «Куда я попала, Боже мой?!» — захотелось ей крикнуть, но вместо этого юная графиня произнесла спокойным, твердым голосом слова, которые как будто кто-то ей подсказал:
— Благодарствую, но я не расположена сегодня кататься.
— Ну тогда завтра! — не унимался Ханыков. — Я заеду за вами в шестом часу вечера.
Последние слова он шепнул ей на ухо, подведя Елену к городничихе, и тут же исчез с таким победоносным видом, словно получил согласие. Екатерина Львовна стояла в окружении дам, которые при виде юной красавицы нервно защелкали веерами и зашептались.
— Ну, милочка, должна признать, что танцуешь ты скверно, хуже наших деревенских барышень, — окончательно перестав церемониться, перешла с ней на «ты» городничиха. — Или тебе мой бал не по вкусу, не стала и стараться?
Дамы напряглись в ожидании ответа и напоминали в этот миг стаю голодных волчиц, готовых по сигналу вожака броситься на жертву и разорвать ее на куски.
— Я еще не оправилась от болезни… — начала Елена, но одна дама, очень желавшая поговорить, нетерпеливо перебила ее:
— Ах, что до болезней, я слышала такое! Говорят, в Персии чума, — обратилась она к городничихе, — и летом ожидают ее у нас… Ума не приложу, что делать? Разве уехать с детьми в деревню?
— При чем здесь чума, драгоценная моя, не о ней была речь! Вечно вы влезете с такой чепухой, что не знаешь, как вам отвечать! — одернула глупую дамочку Екатерина Львовна. Но характер ее был таков, что, рассердившись на нее, она мгновенно смягчилась по отношению к Елене и, внезапно улыбнувшись девушке, произнесла: — Больше не танцуй, коль чувствуешь себя нехорошо. — И тихо добавила, прикрывшись от остальных дам веером: — Мишель тебе свидание назначил? Только не ври! Назначил?!
— Пригласил завтра кататься, — растерянно пробормотала графиня, — но я…
— Каков мерзавец! — не дала ей договорить городничиха. Она произнесла это с деланой улыбкой, но в глазах у нее уже горела ярость. Настроение Ханыковой так быстро менялось, что Елена была в полном замешательстве и не могла понять, когда лучше всего ей обратиться со своей просьбой. Наконец она решилась — как-никак, Екатерина Львовна сама приняла в ней участие, приехав в дом Котошихина, сама расспросила о родных и близких, сама прислала потом платья… Значит, сострадание было ей не совсем чуждо.
— Если бы вы одолжили мне ваших рысаков и кучера дня на три, я бы вам всю жизнь была благодарна и поминала бы вас в молитвах…
В глазах Елены уже дрожали слезы, она боялась разрыдаться при всех, под уничтожающим огнем недружелюбных взглядов.
— Что ты! Что ты! — замахала на нее руками городничиха. — Ты знаешь ли, что лошади нынче на вес золота? Они нужны каждый день и мне, и мужу, мы ведь с ним люди государственные.
— Что же мне делать?! — в отчаянии воскликнула Елена.