Потерянный рай
Шрифт:
Он поднял голову, уловив перемену в освещении.
На севере небо потемнело; серые облака на глазах чернели, заволакивали горизонт и надвигались, обращая день в ночь. За спиной взвыл сигнал тревоги. Вдали нарастал гул самолетов.
Что происходит?
Он вскочил на ноги.
Из окрестных домов высыпали бейрутцы, сгрудились толпой на берегу. Ноам спустился к ним и прислушался к разговорам.
– Видите дым?
– Ух ты, как быстро наползает.
– Жуть!
– Пожарники говорили, что очаг возгорания неделю назад удалось блокировать, но вот же, опять полезло.
– Пожарники! Сколько
– Засуха, вот все и горит!
– И ветер раздувает!
– Да еще разносит искры. И дороги асфальтовые не тормознут огонь, и каменные дома. Захватывает территорию.
– Шесть пожарных самолетов всего, мало!
– Власти три квартала эвакуировали.
– Вот черт, к нам лезет.
– Здесь, на городской застройке, остановится.
– А ведь уже дышать нечем!
Все начали кашлять. Ноам прижал к носу платок, чтобы не вдыхать летящий пепел.
А люди вокруг реагировали каждый по-своему. Кто прикасался к голубому камушку, берегущему от напасти, кто сжимал на счастье козью ножку, кто перебирал четки, кто крутил в руках заветный медальон, кто трогал хамсу, руку Фатимы.
Подкатила полицейская машина, полицейский выкрикнул в рупор распоряжения:
– Разойдитесь по домам. Закройте окна и двери. Наденьте тканевую маску. Следите, чтобы дети и старики двигались как можно меньше. Повторяю: разойдитесь по домам, закройте окна и двери…
Толпа нервно расходилась.
Ноам, кашляя и чихая, отправился к дому. В коридоре он прошел мимо кухни, где вдова Губрил лила расплавленный свинец в кастрюлю с кипящей водой. Варево потрескивало, журчало и дымилось, она произносила заклинание, отводящее беду и привлекающее удачу. Ноам проскользнул на цыпочках к себе. Чтобы защититься от отчаяния, Бейрут призывал потусторонние силы.
Небо и море за балконным стеклом погасли; был полдень, но всю округу охватили сумерки.
И тогда его идея овладела им бесповоротно.
Ноам сел к письменному столу и приступил к делу.
Часть первая
Озеро
1
Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.
Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы: она предает огласке судьбу, которую я держу в тайне. Со многими предосторожностями я поведал мою историю людям; я избегал их и лгал им; я бежал от них, странствовал, скитался, осваивал новые языки; я скрывался, замыкался, менял имена, гримировался, переодевался и наносил себе увечья; я старался остаться в тени, подолгу жил в пустыне, иногда я плакал. Все средства были хороши. Люди должны были забыть меня, потерять мой след. Чего я боялся? Моя долговечность неизбежно заинтересовала бы их, ведь люди всегда ищут бессмертия, на небе, под землей, на земле, в религии, в науке или в потомках; но мое – непостижимое – озлобило бы их. Подобные мне осознали бы, что они мне не подобны. Сначала удивились бы, потом разозлились бы на то, что я – это я, потом на себя, что они – это они. Мое чистосердечие – я в этом не сомневался – возбудило бы в них досаду, ревность, горечь и необузданные порывы – в общем, всякого рода неприятности. Я боялся последствий. Боялся за них,
Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.
Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать ни этой фразы, ни следующей, потому что я увидел свет во времена, не знавшие письменности. Люди слушали. Запоминали. Развивали память. Когда появилась письменность, мне было уже четыре века. Позже я расскажу, какие это имело последствия. А сегодня я владею двадцатью языками, одни из них живы, другие мертвы, и попытку уловить жизнь на листке бумаги я нахожу чрезвычайно отважным поступком.
Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.
Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы, обращенной к людям, этим животным, которых не оставляет страх небытия. Немецкая пословица гласит: «Едва ребенок родился, он уже готов для смерти». Я уточню: не успеет сознание пробудиться, как оно с ужасом постигает свою гибель. С самого начала оно не смиряется со своим неотъемлемым свойством – смертностью. Вывод? Обиженный на природу, безутешный по своей сути, человек обречен на несчастья.
А я, так долго живущий на свете, – был ли я счастлив? Позвольте мне рассказать свою историю; в ней и будет ответ на вопрос.
Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.
Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы.
И все же сегодня вечером я ее вывел.
Почему я решился нарушить молчание?
Из страха.
Впервые за десятки веков мне страшно…
Мне рассказали, что шел дождь. Нежный, ласковый, теплый. И после него засветилась радуга.
В нашей хижине на берегу озера у Мамы отошли воды. Я, как рыбка, мигом из нее выплеснулся, и меня тотчас поймала моя бабушка. Хоть я и первым торил дорогу, роды прошли быстро.
– Я для этого создана, – любила повторять гордая Мама, обводя рукой десяток моих сестриц.
Похоже, она, с ее отменными круглыми бедрами, и впрямь пришла в этот мир для деторождения, ну а я оказался хорошо оснащенным младенцем. Крепкий, гибкий и легконогий, я был одержим жаждой жизни, которая не ослабла с годами.
В какой день я родился? В дождливый. Какого месяца? Месяца обмазки, который следует за месяцем сева. А год был какой? Сто тридцать четвертый после Илодейской битвы. Во времена моего детства об Илодейской битве уже не вспоминали, но вели от нее отсчет.
Итак, я явился на свет в сто тридцать четвертом году много тысяч лет назад. Миновало слишком много царствований, слишком много укладов сменили друг друга, слишком много сгинуло цивилизаций, чтобы тянуть мою генеалогическую нить, привязывая ее к общепринятому календарю. Я родился во времена, когда люди не столь тщательно измеряли время, как сегодня, не было ни дня рождения с привычной суетой вокруг него, ни дня крещения, ни карточек гражданского состояния – только общие воспоминания. Эти пробелы не мешали нам приходить в мир и в нем жить. Однажды поутру человек рождался, и на скорую руку затевался праздник. А однажды вечером человек умирал, и праздник был другим.