Потери
Шрифт:
– Мудрая ты женщина, Люба.
– На том стоим, хотя другим кормимся. Ну и?
– Не части. Может, потом, позже?
– Дело твое. Я два раза навязываться не стану, – оскорбившись, потемнела глазами Люба. Фыркнув «ночи стоят белые, мужики не смелые», покачивая кормой, она направилась к патефону с намерением сменить зануду Лещенко на нечто более экспрессивное.
В свою очередь Барон, подхватив недопитый стакан, поднялся и, стараясь не привлекать внимания, вышагнул – сперва в темные сени, а оттуда на летнюю, некогда застекленную, а ныне открытую всем ветрам веранду…
Плотно затворенная
Барон вдохнул бодрящего ветерку, поставил стакан на перильце, не без опаски присел на обнаруженный колченогий табурет и достал из кармана давешнюю газетную страницу Развернул, вгляделся в плохого качества печати портрет, размещенный под неприлично длинным заголовком «Новая встреча со старым большевиком. Политиздат выпускает дополненное издание книги С. К. Гиля „Шесть лет с Лениным“». С портрета смотрело умное, немного угрюмое, изборожденное морщинами худое лицо. Лицо человека, который в жизни повидал столько, что давно отвык чему-либо удивляться, а потому глядящего на мир снисходительно, отчасти по-барски.
В очередной раз пробежав невеликую заметку глазами, Барон отложил смятый листок, допил теплую водку, достал папиросу и задымил в ночь. В части белизны которой Люба малость погорячилась: на провисшем, резко почерневшем небе сейчас отчетливо угадывались очертания медвежьего ковша. Притом что звезды об эту пору и в этих широтах обычно проходили по разряду дефицитного товара…
Ленинград, апрель 1941 года
Последняя мирная весна запаздывала: минус четыре градуса в день рождения Ленина – это, извините, ни в какие ворота. Впрочем, пацанов с улицы Рубинштейна природными катаклизмами не напугаешь. Опять же, игра в войнушку – она не для слабаков.
Аккурат в тот момент, когда Юрка и Санька забрасывали комками грязно-снежных гранат временно переоборудованную во вражеский штаб горку, во двор с шиком вкатил лакированный ЗИС-101 с тремя завораживающими хромированными дудочками справа от капота.
– Юрка, зырь! Вроде в ваш подъезд?
– Ага, – напрягшись, подтвердил взлохмаченный, без шапки и в расстегнутом на все пуговицы пальто двенадцатилетний паренек.
Несколькими секундами спустя он во всю прыть несся навстречу выбравшемуся из машины худощавому седовласому мужчине в полувоенном френче и в заправленных в высокие сапоги галифе.
– Деда Степа-аа-ан!
– Узна-ал, узнал старика… – демонстрируя прокуренные желтые зубы, расплылся в улыбке Гиль и, крепко стиснув паренька за плечи, окинул его внимательным изучающим взглядом. – А вырос-то как! Еще не мужик, конечно, но уже мужичок, факт. Знакомься, это дядя Володя.
Только теперь Юрий увидел, что крестный матери прикатил не один. Со стороны задней двери вылез человек в длинном черном кожаном пальто-реглане. Был он много младше Гиля, да и явно помоложе Юркиного отца, но кому это сейчас было интересно? Вот настоящее летчицкое пальто со стягивающимися на
– Привет! – весело произнес обладатель «вещи», протягивая крепкую ладонь.
– Здрасьте.
– Как там? Ждут? – Степан Казимирович поднял глаза на балкончик Алексеевых.
– А то! Бабушка в шесть утра встала, пироги готовить.
– Пироги? Неужто с капустой?
– И с капустой, и с вареньем.
– Да, Володя, нам сегодня вдвойне подфартило. Потому как пироги по-кашубски – это, я тебе скажу, наслаждение: еще не райское, но уже и не райкомовское, факт. Юрий, ты как – с нами или еще погуляешь?
– Лучше еще. А то придешь, а там заставят с девчонками сидеть. С Олькой и Лелькой.
– Так там и семейство Самариных заявилось?
– Ага. Бабушка говорит: у дяди Жени – как на чужую гулянку, так «приходим загодя», а как на свою – так «приходите завтра».
Гиль расхохотался – весело, заливисто.
– Вот прямо так и говорит? Да, Ядвига Станиславовна умеет припечатать. Ладно, тогда гуляй. Ах да, совсем забыт. Володя, где там у нас?..
Спутник Гиля забрал с заднего сиденья роскошного авто пузатый портфель и несколько разновеликих, перетянутых шпагатом свертков. Один из них он протянул Степану Казимировичу а тот торжественно переадресовал пареньку:
– На вот, подарочек тебе.
Не желая заморачиваться с узлами, Юрка нетерпеливо разорвал бумагу, сунул руку и…
УХ ТЫ! Да и шут-то с ним, с кожаным пальто. Ведь внутри свертка оказался…
Нет, не может быть?!
– Он… он что… настоящий? – дрожащим голосом уточнил Юрка, вытаскивая в нескольких местах потертый, обалденно пахнущий кожей танкистский шлем.
– Разумеется. Знакомые ребята в Осоавиахиме выделили, специально для тебя.
От волнения забыв поблагодарить, счастливый обладатель «настоящего» нахлобучил оный на голову и бросился к издалека наблюдавшим за сценой встречи ребятам.
– Юра, подожди! – притормозил его дядя Володя, открывая портфель. – Подставляй ладошки. Только, чур, на всех! – предупредил он, ссыпая в мальчишескую горсть кучку конфет «Старт».
– Конечно на всех! – даже оскорбился Юрка. – У нас во дворе никто, кроме Петьки Постникова из восемнадцатой квартиры, не сундучит.
И с воплем: «Пацаны, смотрите, что у меня есть!» – он рванул к собратьям по оружию…
… То был воистину его звездный час.
Побросав военные дела, мальчишки завороженно глазели на шлем, даже не решаясь попросить подержать. За «поносить» речи и вовсе не шло, так как все присутствующие прекрасно понимали истинную ценность и статусность подарка. Что несомненно проходил по разряду «это не нужно всем – это нужно одному».
Но Юрий был счастлив, а потому великодушен. Разумеется, почетного права первым примерить шлем удостоился дружок-закадыка Санька. Остальным, соблюдая принцип справедливости, было велено выстроиться в порядке живой очереди. Так что вышедший во двор пять минут спустя уличенный в сундучности Постников оказался немало удивлен, узрев в центре двора странную, непонятную движуху.
– …Здорово. Чего тут у вас?
– Петька, гляди, какую Юрке вещь подарили! Шлем танкистский, настоящий!