Потайная комната

Лиза Ангер

Потайная комната

«Как вынырнуть на поверхность за глотком воздуха? Как снова начать дышать?» — я едва осознаю эти мысли, пока раскладываю бумаги на полу в кабинете отца. В комнате душно; я подняла целую тучу пыли, из-за чего теперь постоянно сильно чихаю. Свинцовое небо за окном предвещает снег.

С момента смерти отца, произошедшей всего сутки назад, я перебираю слои его жизни: выцветшие фотографии и некогда важные документы; его награды и свидетельства о праве собственности

на купленные и проданные объекты; финансовые отчёты с такими огромными суммами, что они кажутся нереальными; едва разборчивые рукописные записки; стопки блокнотов с преимущественно пустыми страницами; список цитат, тронувших его, на одном помятом листке бумаги…

В этих пластах я ищу своего папу, любую его частичку, но даже после смерти он кажется мне таким же ускользающим, как и при жизни. Я поднимаю ещё один клочок бумаги, найденный в глубине ящика стола. На нём странным, неровным почерком отца нацарапано одно слово: «сейф».

Я понятия не имею, что это значит. Разглаживаю бумагу и кладу её в стопку таких же загадочных записок, которые, скорее всего, отправятся в мусорное ведро. Но не сейчас. Я всё ещё надеюсь, что какой-то смысл в них есть. По роду своей работы я пришла к пониманию, что иногда самая незначительная вещь может значить куда больше, чем кажется на первый взгляд. А иногда — наоборот.

Наконец, когда солнце опускается низко за деревья, я останавливаюсь. Делаю вдох, вырываясь из рутины. У меня затекли ноги, а гул в голове и резь в желудке напоминают, что я не ела с самого утра — с того момента, как, проснувшись на диване, так и не сумев заставить себя спать в кровати отца (хотя в ней уже никто никогда не будет спать), съела лишь ломтик тоста. Я встаю, потягиваюсь и смотрю, как закат окрашивает небо в дерзкий розовый цвет. Затем покидаю кабинет на мансарде, спускаюсь по покрытой ковром лестнице и иду через гостиную на кухню.

Пару месяцев назад отец не дозвонился мне и оставил голосовое сообщение.

«Привет, — проговорил он. — Это твой старик. Перезвони мне. Ладно. Береги себя».

Щелчок.

Я, как обычно, проигнорировала послание. Хотя теперь признаю: его голос звучал как-то по-другому, с непривычной мягкостью. Но тогда я была занята другими делами: собирала Амелию к переезду в общежитие, бегала по делам клиентов, возила кота к ветеринару, — и необычный тон отца не показался мне достаточно важным, чтобы перезвонить.

Моя отчуждённость от отца была банальной и ничем не примечательной. Он был фигурой-силуэтом в моём детстве, человеком, которого характеризовали частые отсутствия и горькая обида моей матери на эти отсутствия. Он был жёстким — в прямом смысле жёстким: одни кости и мышцы. Там не было мягкого места, куда можно было бы прислониться, никаких объятий и нежностей.

Последний раз, когда я виделась с отцом — за коротким, неловким ужином в его любимом старом пабе неподалёку отсюда, — он пожал мне руку, когда мы расставались на улице. Это было быстрое, деловое прощание, и я не возражала. В тот момент любую попытку проявления чувств было бы трудно принять или ответить на неё взаимностью.

Изредка отец присылал мне довольно крупные чеки. «На твоё

новое жильё», — мог нацарапать он на листке, вырванном из блокнота с логотипом отеля. Или: «На школу для ребёнка». (Моя дочь Амелия, сейчас уже первокурсница Нью-Йоркского университета, не узнала моего отца, своего деда, на фотографии, которую недавно нашла в старом альбоме.)

Я без проблем принимала присылаемые им деньги, зная, что это всё, что он мог дать мне. Таким образом отец выражал какие-то чувства, которые он, возможно, испытывал к нам. Я принимала деньги с благодарностью, подтверждала получение телефонным звонком, на который он мог и не ответить, или рукописной запиской, которую он мог и не прочитать.

Я не злюсь на своего отца. Возможно, когда-то злилась, но это было давно, и я прошла много сеансов терапии. Построила свою жизнь, создала собственную семью, нашла свой путь. Но я солгу, если скажу, что не ощущала пустоты в том месте, где должна была быть папина любовь. Теперь оно никогда не будет заполнено.

Когда я наконец перезвонила отцу, трубку взял кто-то другой. Незнакомая женщина не сочла нужным представиться. Её речь выдавала едва заметный акцент, похожий на восточноевропейский, но я могла ошибаться. Я до сих пор не уверена, кем она была — медсестрой, помощницей, любовницей? Она сказала, что мой отец в больнице и, если я хочу с ним попрощаться, мне нужно приехать поскорее.

— Что случилось? — спросила я, поначалу скорее из любопытства, чем из-за тревоги. Насколько мне было известно и сколько я себя помню, отец никогда не болел. Даже обычной простудой. — Что с ним?

Повисла странная тишина. Затем женщина ответила:

— Неясно. Кто-то нашёл его без сознания, вызвал скорую. Врачи говорят, что у него серьёзная полиорганная недостаточность1. Он не выживет.

В том, как она преподнесла эту информацию, было что-то странное. Слова звучали расплывчато, непрофессионально. Кроме того, в её голосе чувствовалась некая холодность и что-то ещё.

— Кто вы? — спросила я, и мои слова эхом отдались в ушах — резкие, испуганные.

Женщина повесила трубку. Я перезвонила.

Вместо ответа — только записанный голос моего отца: «Оставьте сообщение».

В тот же день я собрала сумку и села в машину.

В данный момент у меня есть непривычная свобода.

Этой осенью Амелия поступила в Нью-Йоркский университет на факультет киноискусства. Судя по её ленте в Instagram, постоянным сообщениям, фотографиям и звонкам по FaceTime, она сейчас наслаждается своей студенческой жизнью.

Мой муж Рик — известный фотограф-натуралист, и сейчас он находится в Азии, выслеживает какую-то редкую птицу. Честно говоря, наш брак уже не такой, как раньше. Но он всё ещё жив, если можно так сказать. Длинные телефонные разговоры, когда Рик в отъезде, заменяют время, когда мы делим одно пространство: ужинаем вне дома с друзьями; устраиваем посиделки с нашими креативными приятелями-интеллектуалами — художниками, писателями, фотографами; ходим в театр и на выставки; занимаемся сексом…

Наш совместный лофт в СоХо, купленный в те времена, когда мы ещё могли позволить себе такую роскошь, — это воплощение общей мечты, и никто из нас не вынес бы его потери. Это место, которое наша дочь считает своим домом.