Постскриптумы
Шрифт:
– Роберт!
– сказала его жена тоном, обнаруживающим растущее подозрение, - ты пил сегодня!
– Этто ннаглая лложь!
– возразил Роберт, запуская пивной кружкой в зеркало.
– Ббыл в кконторе и ппомогал пприятелю отправлять ккниги и оппоздал на ттрамвай. Слушай, Ссюзи, ккрасавица, ты ддолжна мне две ккружки с прошшлого рраза. Ггони их ссюда, или я ссброшу к ччерту всю сстойку!
Жену Роберта звали Генриеттой. В ответ на последнее замечание она вышла из-за стойки и двинула его в глаз штукой для выжимания
Десять минут спустя, жена связала его бельевой веревкой и, мерно нанося ему удары теркой для картофеля, обдумывала в промежутках способ ликвидации своей последней блестящей оригинальной идеи.
ЕЕ НЕДОСТАТОК
Это были две хаустонские барышни, совершающие прогулку на велосипедах. Они встретили третью барышню, не признающую велосипеда, которая катила с молодым человеком в шарабане.
Конечно, они должны были сделать какое-нибудь замечание о ней потому что это рассказ из жизни и потому что они настоящие живые барышни!
– и вот одна из них сказала:
– Мне никогда не нравилась эта особа.
– Почему?
– О, она слишком женственна!
РАЗНОГЛАСИЕ
– Этот мистер Бергман, оперный антрепренер, - сказал один из хаустонских граждан, - поступил со мной несправедливо. Когда я недавно пошел брать билет на оперетту "Паук и муха", я просил его взять с меня полцены, потому что я глух на одно ухо и могу услышать только половину спектакля, а он сказал мне, что я должен заплатить вдвойне, так как мне чтобы прослушать пьесу, требуется больше времени, чем кому-либо другому!
ПРИЧИНА БЕСПОКОЙСТВА
Во время гастролей оркестра Суза в Хаустоне на прошлой неделе профессор Суз был приглашен отобедать у одного из выдающихся жителей города, с которыми он встречался раньше на севере.
Джентльмен этот - хотя он занимал видное положение и имел высокую репутацию - составил свое состояние благодаря чрезвычайной бережливости. Его мелочная экономия была предметом вечных разговоров среди соседей, и один-двое из его знакомых доходили даже до того, что называли его скаредом.
После обеда профессора попросили сыграть на рояле - он владел этим инструментом мастерски - и Суз сел и сыграл несколько очаровательных бетховенских сонат и других вещиц лучших композиторов.
Во время исполнения прекраснейшего адажио в миноре профессор заметил, что хозяин дома бросает в окно беспокойные взгляды и вообще имеет тревожный и удрученный вид. Вскоре джентльмен из Хаустона подошел к роялю и тронул профессора за плечо.
– Послушайте, - сказал он, - сыграйте, пожалуйста, что-нибудь поживее. Дайте нам джигу или квикстеп - что-нибудь быстрое и веселое!
– Ах, - сказал профессор, - эта печальная музыка, очевидно, действует на вас удручающе?
– Не то, - сказал хозяин.
–
ЧТО ЭТО БЫЛО
Во вторник вечером что-то случилось с электричеством, и в Хаустоне царил такой же мрак, как в Египте, когда Моисей выключил газ. Они находились в это время на Руск-Авеню, сидели на травке в сквере и извлекали все выгоды из создавшегося положения.
Вдруг она сказала:
– Джордж, я знаю, что вы меня любите, и уверена, что ничто на свете не изменит вашего расположения ко мне, но я чувствую все-таки, что что-то есть между нами, и это что-то, хотя я долго колебалась сказать вам причиняет мне боль!
– Что именно, драгоценная?
– спросил Джордж в агонии ожидания. Скажите, любимая, что такое находится между вами и мной?
– Мне кажется, Джордж, - нежно вздохнула она, - это ваши часы.
И Джордж ослабил на секунду объятия и переложил свой хронометр из жилетного кармана в задний карман брюк.
ТОРЖЕСТВЕННЫЕ МЫСЛИ
Золотой рог молодого месяца висел над городом, и ночь была холодная, но прекрасная, как ночи ранней весны.
Пять или шесть человек сидели перед гостиницей Хатчинса, и они до тех пор придвигали, переговариваясь, свои стулья, что составили, наконец, тесную группу.
То были люди из разных концов страны, некоторые из городов, отстоящих на тысячи миль отсюда. Судьба побренчала ими, как игральными костями в чашечке, и швырнула в случайной комбинации в гостеприимные ворота города Магнолии.
Они курили и болтали, связанные тем чувством товарищества, которое с особенной силой проявляется в людях, встречающихся в чужом месте далеко от родных очагов.
Они пересказали все анекдоты и поделились случаями из личного опыта, а затем наступило непродолжительное молчание. И пока висевшие в воздухе струйки голубого дыма делались толще, их мысли стали обращаться к прошлому - подобно тому, как скот тянется к вечеру домой - к иным сценам и лицам.
– Всплыть спешит над волнами заката
Молодого месяца ладья,
И тускнеют, отпылав богато,
Неба беспредельные края,
процитировал коммивояжер из Нью-Йорка.
– А-ха-ха! Хотел бы я быть сейчас у себя дома!
– То же со мной, - сказал маленький человечек из Сент-Луи.
– Я так и вижу, как мои чертенята катаются по полу и выделывают штуки, пока Лаура еще не уложила их спать. Хорошо хоть, что я попаду домой к празднику!
– Я получил нынче письмо из дому, - сказал седобородый филадельфиец, - и мне захотелось к своим. Я не отдам и одного фута корявой мостовой на Спрюс-Стрит за все это благорастворение воздуха и рулады пересмешников на юге. Я двину прямиком к своим квакерам, чтобы попасть как раз к праздничной индейке, и мне все равно, что скажет моя фирма.