Постскриптум
Шрифт:
— Ильюш, я пойду, поговорю насчет твоего торта, хорошо? Не теряй меня, — поцеловав в щеку сына, громко хрустнув позвонками, иду в поисках персонала. Проклиная высокие шпильки и сильную боль в пояснице. Недосып и ограниченные средства в кошельке. Проклиная чертову пиццерию и нехотя признавая, что возможно, это наилучший для сына исход. Как бы там ни было, но каждому ребенку нужен и отец, и мать в равной степени. Все явно не настолько плохо, как я себе рисую. Для Ильи. Для его будущего. Но для меня — катастрофа глобального масштаба.
Похожая на тень самой себя, наконец нахожу нужных
Все в привычных серых тонах, неизменных за прошедшие годы. Вроде и не херово настолько, чтобы жаловаться на черную полосу, но как-то белой совсем не видно. Беспросветность моего существования давит, и я с каждым днем все больше думаю, где же он, мой предел. Когда все, что выпало на долю, доломает меня полностью? И быть может, появление Леши является последней каплей? Какой-то чертовой жирной точкой в написанной кем-то главе моей жизни?
Затяжная депрессия — уже давно привычное состояние, и мне явно пора прекратить витать в собственных нерадужных мыслях, ибо я снова пропускаю момент, когда остаюсь не одна в своем углу.
— Все прошло лучше, чем я ожидал.
Почему нельзя просто сию же секунду провалиться под землю? А? Я и без того как оголенный нерв. Дерганая и загнанная по самое не могу, еще и он появляется, словно контрольный в голову. Сидел бы себе за столом, изображая примерного семьянина, и не трогал меня.
— Не тебе ведь потом разгребать последствия, — зло и откровенно устало отвечаю, вытягиваясь во весь рост, перестав подпирать стену. Не смотрю на него. Не хочу. Продолжаю вести подсчеты, вычеркиваю несколько заказов, понимая, что все же переоценила себя и не успею в назначенный срок. Прямо перед ним созваниваюсь и переношу даты, либо вообще отменяю. Бесконечно долго ищу компромиссы и даже делаю скидки, которые не совсем уместны.
Слышу, как официантка говорит, что торт через пять минут будет готов к выносу. Понимаю, что не время сейчас решать проблемы и нужно расслабиться, ведь сынуле сегодня пять лет. Он взрослеет так быстро, что я не поспеваю расти с ним же морально. И надо радоваться или горевать о том, как быстро летит время. А я стою в полумраке, щурюсь и свечу себе мобильником в записную книжку, игнорируя стоящего совсем близко Лешу. Пытаюсь дышать через раз, чтобы чертов запах его парфюма не сумел пробраться мне в легкие. Ни к чему. Вроде и не цепляет он так, как раньше, и не вспыхиваю я от одного лишь взгляда, но воспоминания… они готовы прогрызть себе дорогу из закромов и ворваться вереницей картинок в голову.
— Рано или поздно, но поговорить нам придется — и о многом, — снова делает попытку заговорить. Расставив ноги на ширине плеч и сунув руки в карманы. — Лина, ребенок не виноват в том, что произошло между нами.
— Слушай,
— Я тебе еще раз повторяю: я хотел от тебя ребенка, — с глухим рычанием отвечает, придвигается ближе, подавляет, как и раньше, своей аурой, а мне становится смешно. И горько. Горько и смешно. Влияет ведь на меня. Пусть совсем немного. Каким-то слабым отголоском, однако утверждать, что за прошедшие годы выветрилось до последней крупицей каждое ощущение от его присутствия, я не могу.
— Похоже, только его ты от меня и хотел, — с полубезумным смешком вырывается. Воспоминания все же заполняют, медленно, словно отравляющий газ. Невесомой полупрозрачной дымкой проявляются в голове образы, казалось бы, давно захороненные. — Что же, инкубатор таки дал тебе то, чего ты желал, правда, скрыл. Ну, прости? — полувопросительно выходит. Злость то раздувается, то сдувается, как воздушный шарик, в груди. А немая ярость напротив на мой прямой вызов подогревает суровую решимость оградить себя от его присутствия в наших с сыном жизнях. Свести к минимуму. По праздникам — как максимум из возможного. На большее я не соглашусь.
И как же чертовски вовремя, хоть что-то сегодня так, как нужно, и в подходящий момент… выезжает столик с приборами, тарелками и тортом, который я всю ночь и полдня лепила для ребенка. И я, вцепившись клещом в эту возможность, с улыбкой принимаю эстафету и выкатываю сама его в зал. Потому что хрен его знает, чем бы все обернулось в том темном углу, припоздай они на пару минут. Двигаюсь по помещению, где уже потух свет, а свечки ярко полыхают на огромном ярком торте.
Илья вскакивает со своего места и несется к нам, с таким искренним восторгом осматривая каждую фигурку. Что я перестаю сдерживать эмоции.
— С днем рождения, сыночек, — смахнув все же вырвавшуюся слезу, крепко его обнимаю, а после мы оба счастливые — я наигранно, а ребенок буквально лучась, как лампочка, — задуваем свечи. Ильюша виснет на моей шее, благодарит за торт его мечты. Расцеловывает неуклюже, измазываясь моей помадой. Обещает быть самым лучшим и самым послушным и по-детски так трогательно и мило повторяет, что я самая любимая мамочка на свете. Самая лучшая, и он никогда не бросит меня и не отдаст никому. И будет ходить в кружок и выполнять каждое задание тренера. И упорно готовиться к школе. Все эмоции, на которые способен, выливает в своей пылкой речи, и все настолько неважно становится.
Не важно, что у меня внутри дыра с кулак растягивает свои неровные края, увеличиваясь все больше. Плевать, что я трачу последние запасы на сегодняшнее застолье, и завтра будет допрос с пристрастием от сестры. Потому что она видит, насколько нездоровая атмосфера. Даже глаза, странно сверкающие в полумраке, наблюдающие с нескрываемой болью, не трогают совершенно. Я не хочу его видеть и думать о нем тем более. Сегодня день моего главного в жизни человека, и никакая тварь этого не испортит. Не позволю.