Поставьте на черное
Шрифт:
Я не успел договорить фразу. Сухарев встал со своего стула и молча двинулся в мою сторону. К счастью, он не воспользовался белым телефоном прямой связи с Президентом и даже не вознамерился немедленно превратить меня в порошкообразное состояние. Вместо этого он только лишь взял со стола квадратик моего пропуска, разорвал его, вернулся на свое зрительское место и спокойно произнес:
– Продолжай, голубчик, я тебя слушаю… У меня тут же возникло желание почесать в затылке. Что я и сделал, снова освободив голову от фуражки. Нет, пожалуй, я погорячился, решив,
– Вы, кажется, уничтожили мой пропуск? – полюбопытствовал я, по техническим причинам прерывая рассказ. – Их у вас что, отменили с сегодняшнего дня?
– Да нет, – меланхолично сказал Сухарев. – Просто тебе, Штерн, он не понадобится. У нас в этом здании есть подвал, куда пускают без пропусков. Как говорится, много будешь знать – не успеешь состариться… Ну, так что же ты вдруг замолчал? Продолжай, продолжай, очень интересно. Надевай фуражечку…
Честно говоря, я ожидал от генерал-полковника чего-то подобного. На такой случай у меня была припасена одна домашняя заготовка.
– Анатолий Васильевич, – кротко попросил я, – не затруднит ли вас взглянуть в окошко?
Генерал-полковник не без удивления мою просьбу исполнил.
– Ну, и что там? – осведомился он. – Клены. Дорога. Машины едут… Ничего нового.
– Зачем непременно новое? – Я указал пальцем направление, в котором следовало смотреть. – Есть ведь еще не забытое старое… Видите вон ту длинную черную машину? Людям в ней очень не понравится, если я не выйду отсюда через положенное время…
– И кто сидит в этой машине? Журналисты? – брезгливо спросил Сухарев.
– О, нет, гораздо интереснее, – ответил я. – С прессой вы худо-бедно умеете обходиться, зачем ее лишний-то раз тревожить? В машине, Анатолий Васильевич, находятся наблюдатели от одной неформальной общественной организации. Если точнее, от Совета гауляйтеров. Видите ли, эти господа крайне обеспокоены происшествием на Савеловском и поручили мне разобраться, что за человек стрелял и, главное, кто за ним стоит. Вот мне и пришлось, как арбитру, сообщить гауляйтерам, что все неприятности исходят из этого неприметного особнячка на Сущевском валу… Строго говоря, я ведь не соврал. Чаплин ведь – ваш бывший подчиненный, так?
Сухарев презрительно фыркнул:
– Дурь несусветная! Ваши гауляйтеры – не идиоты, чтобы связываться с нашей Службой.
– Да-да, конечно, – согласился я, – никто бы из них не решился штурмовать, допустим, Кремль. Но ваш-то филиал, как я понял, НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ! Поди объясни этим господам, что под вывесками «Ректопласт» и «Редакция журнала „Кузя“ скрывается государственная контора, а не какой-нибудь притон беспредельщиков… Стекла здесь хорошие, прочные, но и гауляйтерам нашим БЕСПРЕДЕЛ невероятно надоел. И, насколько мне известно, тяжелого вооружения у вас здесь нет… Правильно?
Генерал-полковник промолчал. Возможно, он припомнил все, что знает о московской организованной преступности, и прикидывал, сколько бойцов может выставить даже одна
– Так я могу продолжить рассказ? – поинтересовался я.
Анатолий Васильевич не ответил. Наверное, все еще подсчитывал в уме. Я не стал дожидаться, пока генерал-полковник решит свои проблемы с арифметикой, надел фуражку (нет, все-таки она мне впору!) и вернулся к своему лицедейству. Я выиграл у Фортуны полчаса, но мне необходимо было отыграть еще столько же.
– Что же дальше? – спросил я у батареи телефонов, сиротливо молчащих на генерал-полковничьем столе. Телефоны, увы, не издали ни звука, поэтому пришлось вновь трудиться мне. – Дальше – ничего особенного. Глупый Штерн, ни о чем не догадываясь, добывает мне сведения о «Тетрисе», в которых ничего предосудительного не обнаруживается. Разумеется, если бы я посвятил этого Штерна в свои проблемы, тот бы с самого начала знал, что и где ему искать… Но, согласитесь, негоже посвящать какого-то частного детектива в свои тайны. Тем более человек я государственный. Значит, мои секреты – это государственные секреты.
Логично?…
Нельзя сказать, что тональность рассказа была чересчур уважительной. Как раз напротив: я рассчитывал немного растормошить своего единственного зрителя. Не раздразнить своими наглыми выходками (это было бы затруднительно, учитывая его нервы), а так, слегка подначить. Чтобы в нужной точке моего моноспектакля генерал-полковник смог сам тихонько накалиться до нужной температуры. В театре такое называется катарсис.
– Мы остановились на Штерне, – сказал я и для убедительности ткнул себя пальцем куда-то в район грудной клетки. – Вернее, на том, что никаких полезных сведений Штерн от меня так и не получил. Это, повторяю, было первой серьезной моей ошибкой. Моя вторая и самая роковая ошибка-это…
Я выдержал драматическую паузу.
– …это…
Все-таки в хорошем спектакле хронометраж каждой мизансцены имеет очень большое значение. Если знать время появления на сцене каждого нового действующего лица, то можно подгадать свою реплику точно к его выходу.
После второго «это» дверь Сухаревского кабинета, как по заказу, открылась, и нас стало трое. Гость был в шляпе и в плаще, из-под которого выглядывал краешек белого халата. Лысина гостя была скрыта шляпой, но я-то знал, что она там наличествует! И не просто лысина, но замечательно ровный череп без единого волоска.
– Здравия желаю, Анатолий Васильевич! – машинально обратился он к человеку в генеральской фуражке, важно сидящему за столом. – Вы меня вызыва…
Тут гость подавился последним слогом, увидев, что поприветствовал явно не Анатолия Васильевича. А как раз наоборот – человека, которого менее всего желал бы здесь видеть. Во всяком случае, видеть живым.
– Вызывал, вызывал, – приветливо сказал я. – Милости просим! – Я указал рукой на свободный стул у стены.
Лысый визитер с глазами душителя Кравцова не послушался меня и остался стоять. Среди моих знакомых лысых – включая несчастного редактора Шатилова – этот был самым непослушным.