Чтение онлайн

На этом, однако, мытарства чикао не кончились. Спустя несколько дней после прибытия на пост Леонардо их поразила эпидемия гриппа.

— Это было страшное зрелище, — рассказывала Марина. — Именно страшное! Я никогда ничего подобного не видела: ослабевшие от голода, измученные долгим путешествием, страдавшие от всевозможных инфекций, подхваченных у гаримпейрос в ходе недавних боев, чикао не имели силы, чтобы сопротивляться новой для них болезни. Они лежали тут, в «конторе», как трупы. Мы вынуждены были кормить и поить их с ложечки. А лекарства? Если не углядишь, они могли выпить из пузырька всю микстуру

сразу. Или, наоборот, выплюнуть, если она оказывалась не такой сладкой, как им хотелось. Несколько дней здесь стояли крики, стоны... У большинства больных не было сил, чтобы выходить по естественным надобностям, и нам приходилось убирать за ними. Дети плакали, матери стонали: у них не было молока. Нашу пищу они не ели, и нужно было организовать для них выпечку «бижу». А разве одним «бижу» можно восстановить истощенный организм? Нет, этот кошмар даже не хочется вспоминать! Одно только утешение: никто из них не умер.

Проведя на плантации чикао почти весь день, мы возвращаемся на пост Леонардо, когда уже начинает темнеть. Орландо, Галон, Нельсон и Гарсия сидят в «конторе» вокруг маленького стола, потягивая кайперинью — водку из сахарного тростника с лимоном. Разговор витает в сферах искусства: Галон подробно пересказывает содержанке телевизионной новеллы, которую он ставил в Сан-Пауло, накануне своего отпуска. Из транзистора струятся торжественные ритмы Пятой симфонии Бетховена.

Музыку внимательно слушает сидящее на полу у ног Орландо семейство камаюра: отец лет примерно сорока, в шерстяной жилетке, которая служит ему единственным одеянием, на коленях матери — малыш лет полутора-двух. Внимая интересной музыке, сопровождающей беседу «караибов», они время от времени взмахивают руками, ловя влетающих на свет лампы мотыльков. Поймав насекомое, отец деловито кидает его в рот, отрывая предварительно крылья, мать — матери везде одинаковы! — в первую очередь заботится о ребенке: она осторожно вталкивает ему это шевелящее лапками лакомство. Малыш отворачивается и настойчиво лезет к ее набухшей груди, из соска которой капает молоко. Мать недовольно ворчит и, раздвигая коричневыми пальцами розовые беззубые десна сына, вталкивает ему мотыльков.

— И ничего им не делается, — говорит Гарсия, глядя на эту чету, — знают, что можно есть, а чего — нельзя.

— Да, много здесь у вас всяких тварей, — откликается Нельсон, аккуратненько придерживая граненый стаканчик своими тонкими розовыми пальцами.

— Много? — улыбается пилот. — Да вы еще и сотой доли того, что здесь имеется, не видели. Вон, видал? — Он кивает головой на пекизейру, что растет против входа в «контору». — Там, в ее кроне, живет пара вампиров: самец и самка. Они уже два раза ночью сосали у меня кровь.

Наши физиономии вытягиваются, Гарсия смеется и говорит:

— А это совсем не страшно. И не больно. Только утром замечаешь ранку. Но вообще-то вампиры любят сосать кровь у куриц. Вы заметили, что в курятнике у Арари ограда двойная? Знаете почему? Это сделано для того, чтобы вампир не мог сосать кровь у птицы через ограду. Вот это действительно страшно: курица идет к нему как загипнотизированная. И стоит, не шелохнувшись, пока он сосет. Три таких «сеанса», и курица подыхает от потери крови.

—

Негодяй! — вскрикивает Нельсон, хлопая себя ладонью по лбу. Под ладонью сплющился в пятне крови громадный комар.

— То-то, — назидательно ухмыляется Гарсия. — А вон погляди на него, — кивает он головой на индейского папашу, жующего мотылька. — Они не боятся москитов. Знаешь почему? Видишь, какой густой слой краски покрывает его тело? Москит вязнет в этой глине, а до кожи не достает.

— В Манаусе в Институте исследования Амазонии явидел коллекцию насекомых, где одних москитов было видов триста примерно, — говорю я.

— Да, не меньше, — соглашается Гарсия. — Этой твари у нас хватает. Но москиты — это еще что! А вот муравьи! Это действительно проклятье Амазонии. Я один раз чуть не помер от укуса «огненного муравья». Страшная вещь: вся кожа воспалилась, покрылась волдырями. Этих гадов и индейцы боятся. — Он выпивает полстаканчика кайпериньи, крякает и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— А еще есть «сака-сая» — «снимай-одежду». Знаете, почему его так зовут? Когда этот черный муравей переселяется зимой, из-за наводнений, страшнее ничего быть не может. С его пути — а идет он сплошными потоками по несколько метров шириной — уходит все живое: звери, птицы, люди. И если на его пути оказывается человек, то остается только одна надежда спастись: снять скорее всю одежду и замереть неподвижно, пока этот поток идет через тебя. Знаете почему? Если пошевелишься, закусают насмерть.

— А змеи? — спрашивает Галон.

— Ну змеи — это не так страшно. Против них всегда существует какое-то средство. Марина сейчас имеет сыворотку, в случае укуса можно спастись. Если, конечно, будешь иметь ее с собой. Я знал одного охотника, его укусила сукури. У него не было сыворотки, и он выжигал укус головешкой.

— Спасся? — осведомляется Нельсон, уничтожая на своем лбу второго комара.

— Да. Только нога долго болела и осталась малость... того... парализованной. А тебя москиты что-то особенно любят?

— У меня голубая кровь, — ухмыляется Нельсон. — А вот им всем тут хоть бы что. Зато попробуй приучи индейцев к нашему бифштексу.

— А зачем? — спрашивает Орландо. Он уже выпил добрых полбутылки, лицо его раскраснелось и распухло. — Зачем приучать-то? Пусть себе живут, как жили, пусть едят, что хотят. Надо оставить их в покое. Чем меньше мы, белые, будем совать свой нос в их дела, тем лучше!

— Но вы же не будете отрицать, что наша цивилизация может все-таки принести им какую-то пользу? — говорит Нельсон, постукивая пальцами по серым доскам стола.

— Буду! Буду отрицать!

— Ну а ваша работа? Вы и Клаудио разве ничего им не даете?

— Эх, молодой человек, — качает головой Орландо. Мы здесь не для того, чтобы дать индейцам достижения пашей цивилизации, а для того, чтобы уберечь их от нее. Мы стремимся не мешать им, мы хотим дать им возможность жить их собственной жизнью. Той жизнью, которой они жили тысячелетиями. — Он хватает бутылку, наливает в свой стакан кайпериньи, берет его, но не выпивает, а продолжает торопливо говорить, размахивая стаканом и выплескивая кайперинью на стол. — Но мы, конечно, не остаемся пассивными. Мы стараемся облегчать их быт. Даем им кое-какие инструменты, орудия, посуду.