Чтение онлайн

Вдруг у меня мелькнула мысль.

— Vous avez vu votre soeur chez Mademoiselle Robson? [44] — обдумав фразу, спросил я.

— Робс'oн, — повторил Маркус, сильно ударяя второй слог. — Mais non! Quand je suis parti, la Marianne n''etait pas encore arriv'ee. Et la pauvre Robson 'etait bien f^acheuse [45] , потому что она говорит, будто Мариан к ней почти не заходит, — быстро произнес Маркус. — Я говорю это по-английски исключительно ради тебя, филин ты убогий.

— Лорд Тримингем сказал мне, — важно заговорил я, не обращая внимания на оскорбление, — что, по словам Мариан, Нэнни Робсон... мм... no... perdu sa m'emoire [46] , — не без изящества закончил я.

— Как же, perdu , держи карман шире! — возразил Маркус, снова срываясь. — Sa m'emoire est aussi bonne que la mienne, et cent fois meilleure que la v^otre, sale type de [47] раззява!

Тут я не утерпел и дал ему затрещину, но новость обеспокоила меня.

— Лорд Тримингем еще сказал, что Мариан завтра уезжает в Лондон, — сказал я. — Pourquoi? [48]

— Pourquoi? — повторил Маркус, куда более по-французски, чем я. — En part, parce que, comme toutes les femmes, elle a besoin des habits neufs pour le bal; mais en grand part, `a cause de vous... vous... [49] — Он никак не мог найти подходящий эпитет и ограничился тем, что надул щеки.

— `A cause de moi? — переспросил я. — Из-за меня?

— Vous venez sur! — не замедлил он сделать выпад. — Да, из-за тебя! Она поехала за... надеюсь, ты поймешь, если я скажу cadeau?

— Подарок! — воскликнул я и тут же почувствовал угрызения совести. — Но она и так сделала мне много подарков!

— Это особый подарок — на день рождения, — Маркус нарочно заговорил размеренно и громко, будто обращался к глухому или полоумному. — Entendez-vous, coquin? Comprenez-vouz, nigaud? [ 50] Никогда не догадаешься какой.

От волнения я забыл, что страшился подарков Мариан, потому что они напоминали дары данайцев.

— А ты знаешь, какой? — воскликнул я.

— Да, но les petits garcons [51] такие вещи не говорят.

Я затряс его, пока он не закричал:

— Мир! Ладно, поклянись, что никому не скажешь. — Заодно из него вытряхнулось и немного французского.

— Клянусь.

— Поклянись по-французски, si vous le pouvez [52] .

— Je jure [53] .

— И поклянись скорчить удивленную рожу, когда будешь его получать — впрочем, это тебе не трудно, раз уж Бог идиотской рожей наградил, — и он состроил гримасу, — куда денешься?

— Je jure, — протянул я, не обращая внимания на его ужимки.

— Попробуешь понять, если я скажу по-французски?

Я не ответил.

— C'est une bicyclette [54] .

Возможно,

сегодняшнему ребенку эти слова принесли бы разочарование, но для меня такой подарок открывал врата рая. Велосипед я желал иметь больше всего на свете, а надежды не было никакой, потому что моей маме — я уже закидывал удочку — он был не по карману. Я накинулся на Маркуса с расспросами — какая марка, какой размер, какие шины, фары, тормоза... — C'est une bicyclette Oombaire [55] , — ответил Маркус до того по-французски, что я поначалу не сообразил — это же знаменитая марка! Но на остальные вопросы он, как заведенный, отвечал:

— Je ne sais pas [56] , — с удовольствием поддразнивая меня.

— Je ne l'ai pas vue [57] , — сказал он наконец. — C'est une type qui se trouve seulement a Londres, такие бывают только в Лондоне, перевожу для тупых. Но на один вопрос, который ты не задал, могу ответить.

— На какой?

— Sa couleur или, как изволил бы сказать ты, его цвет.

— И какого он цвета?

— Vert — un vert vif [58] .

Тут я и вправду проявил тупость, потому что услышанное слово принял за verre [59] , и уставился на Маркуса, вне всякого сомнения, с идиотским выражением на лице — как это велосипед может быть ярко-стеклянного цвета?

Наконец Маркус просветил меня.

— Зеленый, зеленый, mon pauvre imb'ecile [60] , ярко-зеленый. — Смысл сказанного начал доходить до меня во всем своем великолепии, и тут Маркус добавил: — Et savez-vous pourquoi? [61]

Разве тут догадаешься?

— Parce que vous ^etes vert vous-m^eme — потому что ты сам зеленый, как говаривают в старой доброй Англии, — перевел он, не оставляя никаких сомнений. — Это твой подлинный цвет, Мариан так и сказала. — И он заплясал вокруг меня, распевая: — Зеленый, зеленый, зеленый.

Не могу описать, какую боль причинили мне эти слова. Удовольствие от мыслей о велосипеде вмиг исчезло. Все подковырки Маркуса слетали с меня, как с гуся вода, но «зеленый»... этот удар пришелся в цель. Это открытие, как и другие открытия сегодняшнего дня, бросало черную тень на проведенные в Брэндем-Холле дни, казавшиеся такими безмятежными. А зеленый костюм, этот осчастлививший меня подарок, ярко-зеленый, как лесная чаща, где правил Робин Гуд, — значит, это тоже было изощренное оскорбление, и Мариан хотела выставить меня дураком.

— Она так и сказала? — спросил я.

— Mais oui! Vraiment! [62] — и он снова затанцевал и замурлыкал.

Наверное, школьники теперь не пляшут один вокруг другого; но в те годы они плясали, и для жертвы трудно было придумать более мучительное и невыносимое испытание. На какой-то миг я лютой ненавистью возненавидел Маркуса, а вместе с ним и Мариан: понял, до чего зеленым был в ее глазах и как она этим воспользовалась.

— Savez-vous o`u est Marian en се moment-ci? [63] — тщательно подбирая слова, произнес я.