Чтение онлайн

"Наверное, я безнадежен, - обреченно подумал Егоров, - потому что вместо того, чтобы проникнуться сочувствием, сразу вспомнил циничное изречение, которое особенно любил Ромка Храмцов, щедро делясь им на каждой офицерской пьянке: "Запомните, господа хорошие, когда женщина лишена девственности, то любой другой мужчина у нее всегда именно второй! И не бо-о-ль-ше!""

– Не смейся надо мной! Не надо, Витя, я так люблю тебя!
– рыдала Светка, и Егоров подумал, что сейчас, наверное, на балконы высыпет весь дом.

Он растерянно держал в неловких

отстраненных объятиях вздрагивающую девушку и с сожалением думал, что многие мужчины были бы, безусловно, счастливы от подобного признания, но его оно совершенно не трогает.

"Ну почему получается так, что слова, за которые ты действительно готов умереть, обязательно слышишь не от того человека?"

Еще Виктор поймал себя на мысли: ему очень хочется, чтобы этот момент увидела бросившая девушка и поняла, что и его тоже кто-то может любить по-настоящему.

Егоров попытался убрать руки и отпрянуть, но Светка не отпускала.

– Прощу тебя, будь со мной! Хоть эту ночь! Прошу!

"Черт, мелодрама какая-то получается, - все больше терялся Виктор". А вслух неожиданно для себя спросил:

– Так у тебя же бабка?

– Она спит. Она крепко-крепко спит. Она ничего не услышит. Пойдем, Витя.

Сам не осознавая, что делает, Егоров вдруг крепко обнял девушку и поцеловал в губы.

"Пусть, - зло думал парень, - пусть. Да, я негодяй, но делаю это лишь оттого, чтобы доказать тебе, что и я могу быть кому-то нужен. Как жалко, что ты нас в этот момент не видишь. Обидно. Но ничего, ты еще пожалеешь обо всем. И о том, что сейчас с ним, а не со мной".

Мысли о сопернике настолько взъярили Виктора, что он вскочил с лавочки и прохрипел: "Пойдем. Но потом не ругай меня".

– Что ты, милый, как можно? Ведь я сама, добровольно. По любви...

Светка, пристав на цыпочки, поцеловала совершенно уже ничего не соображающего Егорова и увлекла за собой в темный прямоугольник подъезда.

Взъерошенный Виктор шел по городу. Значительно реже попадались парочки.

"Любовь", - думал Егоров, усмехаясь. Но усмешка выходила кривой и растерянной. Сам себе он казался последним подонком и негодяем. Ощущения были настолько мерзкими, что парень постоянно сплевывал и мотал головой, будто так можно было избавиться от всего, что с ним только что произошло.

После поцелуев, объятий и прочего у Егорова вдруг возникло отвращение к Светке. Да такое сильное, что он немедленно засобирался. Девушка плакала, останавливала, клялась в вечной любви. Но слова, напротив, еще сильнее подхлестывали Виктора, и тот, наспех одевшись, выбежал во двор. Теперь ноги несли его неизвестно куда.

Город окончательно засыпал. Мелким и редким бисером висели над головой звезды. Лаяли собаки. Шелестела листва.

Егоров шел и думал об Ирине. Он мучился от случившегося предательства, и ему верилось, что сегодня он все равно увидит ее. В каждой девичьей фигурке, в каждом едва уловимом во тьме женском силуэте, прильнувшем к спутнику, виделась Виктору девушка, которую он потерял.

Мерцали

далекие огоньки в горах, совсем не похожие на искры, напоминающие газоэлектросварку, после которых долго катилось по невидимым в темноте напряженным от страха и ненависти земным горбам: тра-та-та.

– Любовь!
– говорил вслух Егоров и вспоминал командира полка, который на боевые таскал любовницу - толстую, неповоротливую бабищу.

И когда ребята змейками вползали на фиолетовые горы, тот на расположенном в достаточном удалении от них командном пункте плескался с бабищей в небольшом переносном армейском бассейне.

Воду в него сливали из машины-водовозки. Полковник, похрюкивая и гогоча, шлепал широкой толстой ладонью по беспокойной поверхности: брызги веером летели в лицо бабище. Она отворачивалась, жмурясь, и пищала, что тушь попадет в глаза и вообще всю косметику смоет.

– Новую куплю!
– радостно орал полкан, нависая над женщиной, и они исчезали с поверхности.

Вода с шумом перекатывалась через резиновые обручи круглого бассейна и струями стекала по бокам на сухую землю.

А солдатам в горах не хватало воды, и они припадали к лужам с влажным вязким дном.

– Любовь!
– злобно шептал Егоров, сжимая кулаки и чувствуя вину и перед Светкой, от которой он так позорно убежал, и перед девушкой, которая сама оставила его.

Бабищу, конечно же, наградили орденом Красной Звезды, а Веру те же начальники называли после ее смерти идиоткой и даже не удостоили простой медальки. А все потому, что Вера не спала с ними поочередно. Не то, что бабища, которая начала восхождение к самой верхушке полковой пирамиды с командира второй роты и победоносно прошла через постели всех начальников как переходящее Красное знамя.

Егорова прямо-таки перекосило, когда он представил, как бабища выступает на очередном уроке мужества, демонстрирует орден, который уютно устроился на ее необъятной груди, и бойко пересказывает содержание газетных статеек об Афгане.

– Любовь!
– смачно плевал на асфальт Виктор, думая об артиллеристе, который сначала так трепетно повествовал ему о своих чувствах к жене, а затем безудержно загулял с госпитальной медсестрой, да так, что она не только все деньги у него потихоньку вытащила, но и получила клятвенные заверения, что старший лейтенант непременно женится на ней.

Однако Егоров все никак не мог забыть о собственной подлости. Поэтому он все старательнее перебирал всех полковых шлюх, чтобы хоть как-то обелить себя. Но из этого ничего не выходило.

Ведь, в сущности, все мужики верили в счастливую и светлую любовь, и казалось им - только в ней они могут обрести счастье, покой и забвение пережитого. Виктору тоже так казалось. Еще ему хотелось быть нужным. Ведь он привык к этому. Особенно там. Но теперь Егоров хотел быть необходимым уже не армии, а только любимому человеку. Там Виктор видел и чувствовал, что он нужен Витальке, Файзи, Сереге, Ромке, Эдику, своим солдатам. И без них он обойтись не мог.