Шрифт:
Мюррею Темплтону исполнилось сорок пять лет. Он был в расцвете сил, все органы его тела функционировали отлично. Все было в порядке, за исключением одного маленького участка коронарной артерии. Правда, этого было достаточно.
Боль обрушилась на него внезапно, мгновенно достигла невыносимой точки, а затем начала стихать. Он дышал все медленней, и в душе воцарилось спокойствие.
Нет на свете большего наслаждения, чем почувствовать, что боль отступила. Мюррею Темплтону показалось, что он поднимается над землей.
Открыв глаза,
И вот они сгрудились над его распростертым телом, над телом Мюррея Темплтона, на которое… ну да — он внезапно понял это! — на которое он сам взирает откуда-то с высоты.
Да, он лежал там, на полу, раскинув руки. Лицо было все еще искажено болью. И в то же время он смотрел на себя сверху, никакой боли не ощущая.
Мистер Темплтон подумал:
«Вот уж чудо из чудес! Все эти россказни о жизни после смерти, оказывается, не такая уж чепуха!»
И хотя он понимал, что серьезному ученому, физику, не к лицу такие взгляды, он испытывал не более чем легкое удивление, никоим образом не нарушавшее глубокого покоя, в котором он пребывал.
Он подумал: «За мной должны были прислать ангела».
Мало-помалу комната и люди расплылись, тьма обступила его, и лишь в отдалении что-то брезжило, угадывалась слабо светящаяся фигура последнее, за что цеплялось его меркнущее зрение.
Мистер Темплтон подумал: «Ну и дела! По-моему, я направляюсь на небеса».
Но вот и свет исчез… Во всей вселенной оставался лишь он один и тогда раздался Голос.
Голос сказал:
— Мне столько раз это удавалось, и тем не менее я не потерял способности радоваться очередному успеху.
Мюррею хотелось что-нибудь ответить, но он не знал, есть ли у него губы, язык, голосовые связки. Все же он попытался издать звук. И это у него получилось.
Он услышал собственный, хорошо знакомый голос, слова звучали достаточно четко:
— Скажите, пожалуйста, я на небесах?
Голос ответил:
— Небеса — это место. Здесь это слово не имеет смысла.
Мюррей Темплтон несколько растерялся, однако следующий вопрос напрашивался сам собой:
— Простите, если я выгляжу нетактичным. Но вы — Бог?
В Голосе прозвучала легкая усмешка:
— Мне всегда задают этот вопрос, даже странно как-то. Едва ли я сумею дать вам понятный ответ. Я существую — вот все, что можно ответить, а вы уж, пожалуйста, подберите сами удобный для вас термин.
— А что же такое я? — спросил Темплтон. — Душа? Или тоже символ существования?
Он старался быть вежливым, но скрыть сарказм, пожалуй, не удалось. Вероятно, следовало добавить: «ваше величество» или «ваша святость», что-нибудь в этом роде, но он не мог себя заставить — очень уж это выглядело бы смешно. Хотя кто его знает? Чего доброго, еще накажут за непочтительность.
Но Голос не обиделся.
— Вас
Мюррей Темплтон не верил своим ушам.
— Вы хотите сказать, что сущность моего мозга некоторым образом… перманентна?
— Отнюдь. Ничего вечного в вас нет, за исключением плана, задуманного мной. Упомянутую конфигурацию придумал я. Я создал ее, когда ваша физическая сущность была иной, и реализовал в тот момент, когда предыдущая система отказала.
Голос явно был собой доволен. Помолчав, он продолжал:
— Ваша конструкция сложна. Она удовлетворяет самым высоким стандартам. Разумеется, я мог бы воспроизвести аналогичным образом любое живое существо на Земле, когда оно умирает, но я этого не делаю. Я не люблю хвататься за что попало.
— Значит, вы выбираете немногих?
— Очень немногих.
— А куда деваются остальные?
— Остальные? Никуда. Аннигиляция, дорогой господин Темплтон, самая обыкновенная аннигиляция. А вы уж вообразили себе ад?
Если бы Мюррей мог, он бы покраснел. Он сказал поспешно:
— Нет-нет. Ничего такого я не воображал. Но я не совсем понимаю, чем я привлек ваше внимание и заслужил эту честь — быть избранным.
— Заслужил? Ах вот что вы имеете в виду. Признаться, трудно порой сужать мышление до пределов, соответствующих вашим… Как вам сказать? Я выбрал вас за умение мыслить. По тем же критериям, по каким выбираю других из числа разумных существ в Галактике.
Мюррей Темплтон почувствовал профессиональное любопытство. Он спросил:
— Вы это делаете лично или существуют другие подобные вам?
Наступило молчание; должно быть, он опять сказал что-то не то. Но Голос вновь заговорил и был невозмутим, как и прежде:
— Есть другие или нет — вас не касается. Эта вселенная принадлежит мне, и только мне. Она создана по моему желанию, по моему проекту и предназначена исключительно для достижения моих собственных целей.
— Значит, вы один?
— Вы хотите поймать меня на слове, — заметил Голос. — Представьте себя амебой, для которой понятие индивидуальности сопряжено с одной, и только одной, клеткой. И спросите кита, чье тело состоит из тридцати квадрильонов клеток, кто он: единое существо или колония существ. Как киту ответить, чтобы его поняла амеба?
— Я об этом подумаю, — сказал Мюррей Темплтон.
— Прекрасно. В этом и состоит ваша функция. Будете думать.
— Думать, но зачем? И к тому же… — Мюррей запнулся, подыскивая слово, — вы, по-видимому, и так все знаете.