Последние обряды лета

И они оторвались от мягкого мерцания вина из одуванчиков и вышли из погреба: надо было совершить последние обряды лета, ибо настал последний день и последняя ночь.

Рэй Брэдбери «Вино из одуванчиков»

Тут не поспоришь – небо над нашим городком чудесно. Великолепное небо. Голубое-голубое.

Облачка белые-белые, и движутся так медленно,

красиво, величественно. Облака августа – не такие, как облака июня, и совсем уж не похожи на облака января. Они особые – такие, что сразу видна их принадлежность к августу. Не скажу, что так везде, но в нашем городе – точно.

Гор у нас нет никаких, а то бы было – само совершенство. А так – глазу зацепиться на небе не за что, только вот за облака, да за Кураторов. Корабль у них огромный, висит над городом не так чтобы высоко, поэтому не заметить его трудно. И еще он черный, слегка блестит на солнце, хоть и не сильно.

И тоже очень красивый. Чужая красота, чуждая, – но все равно красота. Что-то в изгибах этой наполовину летающей тарелки, наполовину пирамиды такое, что сразу понимаешь – нам до кураторов еще далеко. Мы еще кремень скалывать не начали, когда они неэвклидову обосновали.

Понятия не имею, есть у них искусство, или нет – и это просто математика так им формы кораблей просчитала, но все равно – красиво. И гармонично так – небо голубое-голубое, облачка белые-белые, корабль этих выродков черный-черный.

Я художником бы стал, повернись все иначе. Или фотографом, да кто ж теперь выбирает. Семь десятков лет, как никто такими глупостями и не занимается. Завтра как раз и будет – точнехонько в последний день августа они и прилетели, кураторы.

Это они так сами себя называют, не мы. А нам то что, кураторы – так кураторы. Так и кличем, чтобы не путаться. Курируют нас, значит.

Меня Двойным кличут. Имя тоже есть, но его-то и не знает никто. Двойным – потому что я из новеньких. Таких еще мало, с полным дублированием спирали. А у нас городок маленький – так и вовсе я чуть не один. Поэтому не спутаешь.

Гены мне по-тихому разгоняли, еще в пробирке, папа говорит. Правильно, как же еще – только по-тихому и можно. Не с отчетом же к кураторам по таким темам идти. Не любят они этого. Правильно не любят, кстати.

Им наша самодеятельность не нужна. Наша самодеятельность им показатели портит. Когда Берлин восстал, и вся Европа всколыхнулась, они процентов десять по продукции потеряли на месяц, не меньше.

Нет теперь Берлина, воронка только большая. Кураторы – они справедливые. Наказывают сурово, но за дело. Это я так – тренируюсь. Тренироваться надо постоянно, иначе – неблагонадежность. Через сканеры каждый день ведь ходить приходится. Да еще и не по разу. На завод, с завода, в поселение, из поселения. Говорят, еще и неопубликованные рамки кое-где стоят – для тех, кто базовых избегать умудряется.

Да только эти овцекрылы (это я ласково их, ибо уважаю) за семь десятков лет так и не поняли, что сканеры их – фуфло полное. Их обмануть – только в путь. Теперь нас с детства учат – думать правильно. Думать вовремя. Думать сложно – так, что ни один сканер не разберет, как я этих осликов…

обожаю.

Я летун. В смысле – меня в пробирке до летуна разогнали. У меня крылья есть. Ни у кого нет – а у меня есть. Огромные, намертво приросшие к плечам. С предплечьем связанные толстой перепонкой. И в распахнутом виде уходящие еще дальше – метра на полтора в каждую сторону. Иначе мне не взлететь – человечье тело тяжелое.

Хотя я легкий – у меня и кости другие, не как у всех, и обмен веществ почти как у птиц. Сейчас я меньше пятидесяти, а когда крылья проснутся – то в теле сорок останется. Остальные в перья да хрящи уйдут.

Понятно, что сейчас я полететь не могу – крылья спят. Меня разогнали, но крылья спят – они же спрятаны. Кураторам о моих крыльях знать совсем ни к чему.

Но они мне каждую ночь снятся. Каждую ночь – я летаю. Я умею планировать. Умею рваться ввысь на одних лишь нервах. Умею падать камнем вниз, почти до самой травы, а потом выравнивать полет в крутом вираже.

Лететь над самой землей, низко-низко, пугая всякую мелкую живность, тоже умею.

Я каждое свое перышко помню. Каждое могу чуть повернуть, притормозить, разогнаться, повернуть, куда надо. У меня не просто перепонки будут, нет. Настоящие крылья, с перьями. Вроде белые, хотя тут не уверен.

Мама говорит, что все дети летают во сне – это значит, что они растут. Я тоже расту, но эти сны – не мои. То есть мои, но они мне предначертаны, это тоже слово – мамино. И мне они снятся каждую ночь. Как только я засну – я начинаю летать.

Папа говорит, что из-за этого у меня нет других снов, программу обучения тоже пришлось скрыть – во снах. А из-за этого мне не снится больше ничего, кроме моих полетов. Папа раз всего сказал, что ему жаль, что так. Но он же просто не знает, как это здорово – летать. Совсем не знает. Ему же еще и сорока нет, папе. А людям запретили подниматься в небо. Семьдесят лет назад.

Сказочник говорит, что раньше люди не просто летали, хоть и крыльев у них не было. Раньше мы даже в космос поднимались – туда, откуда кураторы. Только кураторы откуда-то еще дальше, поэтому они нас нашли, не мы их.

Историю тоже нельзя, поэтому мы сказки рассказываем. Сказки, про то, как раньше хорошо было. Как мы дружно жили на всей планете, учились, летали и строили. Работали и делали разные полезные вещи.

Сейчас мы только этим и занимаемся – делаем полезные вещи. Только не для себя – для них. И даже не знаем, кому эти вещи нужны. Они не говорят. Не говорят, а мы не знаем.

Мы же глупые. Сидим у себя на маленькой пыльной планете, и думать не думаем, что это такое. Ни один самый умный у нас и не догадывается, что эти параллелепипеды с неоднородной молекулярной структурой – это заготовки для энергетических винтовок. Их и доделать-то всего ничего, приборчик нужен небольшой. Нажал на кнопочку, лишнее осыпалось – отдав энергию на аккумуляторы, и винтовка готова к бою. И конечно, у нас таких приборчиков нет и быть не может.

Правда, у нас Преобразователи есть. Тоже, как я – разогнанные в пробирках. Но, ни один из них, ни одной заготовки силой своей не тронул за всю жизнь. Не время.