После Заката

Сонаш прижался ко мне в отчаянной попытке избавиться от терзавшей его боли. Уже прошло время кормления, и постепенно дрожь охватывала угловатое бледное тело, поднимаясь все выше, сжимая стальной рукой горло. Я не знаю, сколько еще он сможет терпеть. Время неумолимо близится к рассвету. Придется встать и отправиться на охоту. Дадут ли нам несколько глотков крови, прежде чем отпустить в лес? Будут ли старейшины благосклонны?

Хотелось ответить утвердительно, но страх не давал это сделать.

Мы - прислуга.

Нас легко заменить другими

молодыми эльфами. Не такими истощенными и не задающими вопросов. Пока еще сочными, точно спелые плоды лисьего дерева, не иссушенными Жаждой.

Но и они скоро утратят блеск их сил.

Через несколько лет от меня потребуют потомство. Чтобы восполнить потери, как они часто говорят. Чтобы заменить убитых на охоте. Зажмурившись, я стискиваю кулаки, чувствуя, как из самых дальних уголков моего сознания рвутся наружу болезненные, горькие слезы. Сонаш чувствует резкую перемену. Перестает всхлипывать и приподнимается на локте, всматриваясь в мое перемазанное грязью и слезами лицо. Он весь - точно призрак. Тонкий, будто шелковое покрывало. Взгляд давно утратил ту живость, что я заметила при первой встрече. Но тело не утратило эльфийской силы.

– Не плач, Ирида,- узкие ладони обхватили мое лицо.
– Мы всегда справлялись. Справимся и на этот раз.

Обхватив Сонаша руками за шею, я не смогла сдержать рыданий. Усталость и злость навалились на плечи, и этот груз оказался слишком тяжелым, чтобы продолжать нести его изо дня в день со страхом не дожить до нового рассвета.

Истощенные и раздавленные, мы могли подарить друг другу лишь болезненное тепло и мимолетное облегчение. Я знала, что через час оцепенение снова охватит его, и он будет льнуть к моей спине в ожидании приказа собираться для очередной вылазки в лес.

Но сейчас, сжимая друг друга в объятьях, мы забылись спокойным сном.

***

Я хотела бы сказать, что этот сон не пугает меня, но боюсь уличить саму себя во лжи, которую не терплю.

Стоя на парапете, над отвесной пропастью, я хотела бы сказать, что там не так уж и высоко, но от страха отнимается язык, точно его приморозили к небу. Я не чувствую привычного дыхания Жажды, не ощущаю ее огненного прикосновения. Над пропастью все мои сомненья исчезают. Разум очищается, точно я готова к новому рождению, которое вот-вот свершиться, осталось лишь сделать крошечный шаг в пустоту. Объятья тьмы раскрываются, приглашая меня, побуждая перешагнуть последнюю черту.

Ветер не касается одежды, не скользит по коже, огибая меня, точно я заразна. Вестник ужасного недуга, способного осквернить и его одним лишь прикосновением. Раскидывая в стороны руки, я не чувствую воздуха, которым должны наполниться легкие. Он исчез, точно его и не было никогда, на этой невообразимой высоте.

Шагнув вниз, я слышу, как кто-то выкрикивает мое имя, но не хочу, чтобы падение останавливалось.

"Не спасай меня".

Это было бы разумно - избавить мир от последнего светлого.

Почему бы и нет?

***

Падение всегда заканчивалось пробуждением. Сны странно устроены. Они не дают тебе посмотреть на изломанное тело на дне ущелья, чтобы удостовериться, что там, в зыбкой реальности твоего воображения, ты мертв.

Сонаш все еще спал. Если это болезненное окоченение можно назвать сном. Чуть наклонившись, я удостоверилась,

что он все еще дышит.

Пришло время охоты, но я отказывалась его будить. Растягивая минуты, я медленно оделась, пристегнула к поясу катар. Его тяжесть придала мне уверенности, отогнав на несколько драгоценных мгновений Жажду, готовую в любой момент вонзить когти боли в мое сердце.

Откинув со лба прядь светлых волос, я коснулась плеча друга. Шепот, горячий и острый, точно игла, пронзил затхлый воздух нашего жилища.

– Время охоты. Нам пора идти.

***

– Эйши охотится сегодня?
– удивленно спросила я.

Сонаш выглядел не менее озадаченным и испуганным, отчего его светлые голубые глаза потемнели, как море перед грозой. Старейшины велели взять с собой его сестру, которая едва вошла в возраст охотника.

Тонкокостная, высокая и сильная, она могла бы стать лучшей, но была слишком молода. Не свойственные эльфам огненные кудри обрамляли угловатое лицо, отчего многие сторонились ее. Она находила утешение лишь в моей комнате, когда плакала, уткнувшись лицом в колени и захлебываясь словами пыталась выплеснуть все, что залежалось за закрытой дверью сильного, но все еще не окрепшего духа.

Я никогда не говорила, что она совершенно не похожа на брата.

Кто-то поговаривал, что они и не родные вовсе, а мать принесла ребенка из лесов и воспитала, как своего. Что он порождение лесного духа, или, что еще отвратительнее, демонического племени.

Говорить могли все, что их душам угодно, но подтвердить или опровергнуть слухи было некому. Родители Эйши и Сонаша давно погибли в лесах.

– Я рада, что иду с вами, - беззаботно заявила эльфийка, поигрывая двумя клинками тонкой эльфийской работы. Это оружие досталось от матери, и ее имя было выгравировано на серебристой глади, как напоминание, кому оно принадлежит.

Как вечное клеймо.

В серых глазах вспыхивали и гасли озорные искры, когда Эйши поглядывала на Сонаша. Он явно не слишком обрадовался внезапной необходимостью оберегать младшую сестру.

На центральной площади никого нет. Вымощенная грубым камнем, она укрыта тенями и лишь иногда порывы ветра в зеленых кронах открывали просветы для солнечных лучей. Обжигающе горячих. Болезненных, как удар кнута.

Эльфы не провожали в леса своих охотников. Только старейшины имели право выйти к ним, чтобы дать глоток крови. Или не выйти, таким образом обрекая на смерть. Это случалось редко. На моей памяти всего один раз. Попавший в немилость эльф знал, что его ждет, но продолжал верить до тех пор, пока его силой не вывели за ворота поселения. Он старался вырваться, кричал, что это несправедливо, выбросить его вот так, слабого и беззащитного.

Слово "справедливость" давно утратило здесь свое истинное значение.

Я знала, что старейшина выйдет, чувствовала нутром, что через мгновение он будет здесь, почти ощущала запах крови в серебристом сосуде. Видела, как она бьется о светлые стенки, окрашивая их красным, и медленно стекает вниз, тяжелая, точно древесная смола, и такая же горькая.

Желанная.

Рот наполнился вязкой слюной. Предательски зазвенело в ушах. Головная боль подступала медленно, смакуя каждый момент ожидания. Скоро она оглушительным грохотом заполнит все пространство внутри черепа, если немедленно ее не ублажить.