Чтение онлайн

— Почему мне? Разве мало портретистов, которые смогут вас написать?

— Сколько угодно, но я хочу, чтобы написали вы.

— Мало ли чего вы хотите.

— Пожалуй, не очень уж многого. Но вот увидеть себя вашими глазами мне почему-то захотелось. Мне даже это необходимо. Поверьте.

— Я сломал нож, — вдруг сказал Антон и протянул на ладони маленький ножичек, который он взял со столика и всё время вертел в руке. Лезвие сломалось пополам. Потрескавшаяся и загрубевшая, маленькая, почти детская рука как-то не соответствовала его крупному

и сильному торсу.

Из столовой донёсся смех, и Верочка заглянула к ним в комнату.

— Вы не скучаете?

— Я — нет, — ответила Нина.

— Я забочусь только о тебе.

— Я сломал ваш ножик, — сказал ей Антон.

— К чему бы это? Кажется, есть какая-то примета, — задумалась Верочка. — Впрочем, я не верю в предрассудки. — И она исчезла.

— А я верю в приметы, — сказала Нина. — Несомненно, что это знак. К чему бы?

Антон улыбнулся, и лицо стало растерянным и беспомощным.

— Вы можете улыбаться сколько угодно, но я-то знаю, что это безусловно знак. И только надо правильно его прочесть. Сумеем ли мы?

— Так прочтите. Кто же вам мешает?

— А-а… Это не так просто. Во всяком случае, я убеждена, что это знак хороший. И для вас, и для меня.

— Пожалуйста, шутите!

— Совсем не шучу, говорю совершенно серьёзно.

— Вы придумщица. Но, может быть, это и не плохо. У меня не получается. А люди, которых я наделяю качествами для того, чтобы с ними общаться, если подумаю честно, просто дрянь, и скучно с ними смертельно.

— Ну знаете… Вот за это-то и надо брить головы.

— А я бы их не брил, а просто срезал.

— Срезать проще всего. А вот проникнуть в эту голову, понять и сохранить…

Он с интересом взглянул на Нину, и складка на его широком лбу разгладилась.

— Наконец-то вы взглянули на меня по-человечески. Ну так как же? Будете писать мой портрет?

— Так уж сразу и ответить?

— А зачем отвечать? Мне нужно, чтобы вы сразу начали писать.

— Что я вам, фокусник?

— Нет, не фокусник. Но это необходимо. И именно сегодня. Сейчас. Понимаете? Не только мне, но и вам. Поймите!

— Не понимаю.

— Вот в этом-то и всё дело, что не понимаете. А если бы поняли, всё было бы по-другому. Вы сами бы просили меня об этом. Разве вы не согласны с тем, что между художником и моделью должен существовать какой-то настрой, как это говорят теперь, коммуникабельность. Вы же не можете против этого возразить? Нет? Так вот, не всё ли равно, от чего она возникает. От того, что художник что-то увидел в модели и хочет взять это, обобщить, увековечить, или от того, что модель хочет послужить художнику. У модели возникла необходимость, чтобы её запечатлели, взяли то, чем она переполнена, ту энергию. Завтра я могу умереть, и вы уже лишитесь такой возможности.

— Вам-то зачем умирать?

— Ну, вы умрёте. И то, что может быть сделано сегодня, никогда уже не будет сделано. Ничего нельзя откладывать. Я вас очень прошу.

Весь этот разговор Нина начала в

шутку, лишь для того, чтобы как-то расшевелить Антона. Но теперь она была уже сама во власти этой идеи — ей необходимо, чтобы сейчас, именно сейчас, этот человек написал её портрет.

— Портрет. Ведь это серьёзное дело, работа. Я три месяца не держал карандаша в руке.

— Но это и магия тоже. У вас может не быть другого такого случая. И я уже не буду такой. Пожалуйста, сделайте для меня.

— Я давно понял, что объяснять женщинам бесполезно, — сказал он, смягчаясь. — Ну, давайте попробуем, если вам уж так необходимо. На чём же мне вас рисовать?

Достать кусок бумаги в Верочкином доме оказалось не так просто. Загоревшись идеей портрета, Верочка, забыв про гостей, начала розыски.

— Этот безобразник и не подумал написать мой портрет, — шутила она и перебирала всё на свете, но бумаги так и не нашла, пока наконец не наткнулась в изящном секретере на бювар XIX века, который случайно купила когда-то. Печальным запахом старины пахла зелёная тиснённая золотом кожа. Несколько листов матовой потемневшей бумаги сохранились в нём.

— На этой, наверно, нельзя? — спросила Верочка.

— Ничего. Сойдёт, — сказал Антон.

— Посмотрите, какая она старая.

— Замечательная бумага.

Верочка принесла несколько роскошных паркеровских ручек со вставками, но он отказался от них. В качестве карандаша, которого в доме не оказалось, сошёл Верочкин для бровей.

Она притащила из кухни доску для резания хлеба.

— Ну чем не мольберт. Подойдёт?

Он положил бумагу на доску.

— Вполне!

— То-то. Я буду заглядывать к вам.

Милая Верочка, она так развеселилась. Нину поражала почти птичья её беззаботность. Вероятно, были заботы, тяготившие Верочку, но никому и в голову не приходило предположить о её заботах.

Но, может быть, всё это только кажущаяся бессмыслица действий, такая же, как и в природе — смена дней, у птиц — их оперений, перелёты. Может быть, в этом и только в этом — смысл жизни? А вся эта значимость деятельности, условности ценности — суета.

Антон несколько раз пересаживал Нину. Несколько раз заставил поворачиваться. Наконец нашёл нужное положение. Пристально взглядывая на неё, он начал быстро водить карандашом по бумаге.

И она испытывала волнение. Волнение и ответственность. Сидела молча и напряжённо.

— Расслабьтесь. Думайте о чём угодно.

Она подумала, что Антона она видит в этом доме в первый раз. И это странно, хотя в общем-то ничего странного в этом не было. Здесь люди сменялись часто. Верочке было необходимо это постоянное движение вокруг: звонки, приходы, уходы. Знакомства она завязывала очень легко и всё низала, низала людей, самых разных, разнородных, в пёстрые бусы, ожерелье, которыми украшала себя. И за это платила своим участием, заботой, доброжелательством. Ведь все они, кто там галдит сейчас, принимают здесь терапию её доброты.