Помпа
Шрифт:
— Пусти...— извиваясь, хрипел Шурец.
— Не пущу. Говори, куда помпу девал!
— Пусти...
— Не пущу. Где помпа?
— Так его!
Ястребом налетела Галя, И быть бы тут если не беде, то неприятностям, когда б не тёти Дусин спокойный голос, произнёсший с порога:
— Драка? Двое на одного? Ай хороши!.. Девчонки мальца подмяли. А ну — брысь по местам! Галина — на кухню. Шурка — во двор. Юлечка, умойся, охолони трошки, в себя приди. Срам, да и только! Школьницы. Пионерки.
Девчонки вскочили с пола.
Что же теперь оставалось делать? Одно: молча ждать и терпеть.
Сели обедать как положено. Юлька с Галей многозначительно переглядывались: делай, мол, вид, что всё в порядке. Шурец, лицемер и ханжа, с невинным лицом облизывалуюжку.
Разговор шёл про всякое. И про то, что аварию на водохранилище всё не ликвидировали, раз Петруша не едет (ох, что будет, когда приедет! Помпа, помпа...). И про море. И про то, что от Юлькиных папы и мамы письма давно нет... Тут как раз щёлкнула калитка, принесли почту,
Шурец подобострастно приволок газеты, журнал «Крокодил». И ещё притаил что-то за пазухой для Юльки. Да посмел сказать, дерзко глядя в глаза:
— Тебе открытка. Мудрёная. Пляши.
— Как — пляши? — возмутилась Юлька.
— Пляши, пляши! За письма спокон века пляшут. Поглядим на московскую пляску,— вмешался дядя Федя.
— Компот дай доесть человеку.— Тётя Дуся подвинула Юльке стакан, баба Катя сунула маковый коржик.
Юлька пила компот, глазами спрашивая Галю: плясать — нет? Галя хмурилась. Шурец с коварной рожей сосал персиковую косточку, придерживая оттопыренную рубаху.
И вдруг вошёл Пётр. Как же его никто не слышал? Видно, прошёл огородом, оставив в проулке мотоцикл. Обгоревший до черноты, исхудавший, Пётр был похож на бойца с поля битвы.
Тётя Дуся, вскрикнув, по-молодому засуетилась у печки, баба Катя замахала над столом тряпкой. Дядя Федя курил. Шурец сидел, сидел и выпалил.
— Сейчас за письмо плясать будет. Она! — И показал пальцем на Юльку.
— Что? — не понял сперва Пётр.— А-а... Да, может, ещё не умеет — что пристал? Откуда письмо, из Москвы?
Не умеет? Это она не умеет?!
— Спасибо,— сипло сказала Юлька, вставая.— Я сейчас.
Галя проводила сестру беспокойными глазами. Шурец, издеваясь, водил за пазухой открыткой.
Юлька вошла к себе в комнату как в тумане. Ничего-то они с Галкой не успели исправить! Сквозь звон в ушах она слышала, как та подаёт в кухне Петру умыться, звякает ковшом, как плещется вода... Ой, плохо! А тут ещё эта мудрёная открытка — наверно, и правда от мамы с папой, тысячу лет им не писала... И она не знает, чем всё кончится. И надо плясать...
Ну и пускай. Семь бед — один ответ!
Сейчас она спляшет. Потом — хоть голову с плеч. Спляшет свой любимый твист. Дома, в Москве, все говорят, что
Мысли у Юльки путались, пока она меняла кеды на босоножки — не в кедах же плясать. Волосы причёсывать не стала, пусть будет художественный беспорядок. Как в том кино...
Медленно вышла Юлька в комнату, где сидела за столом семья. Пётр глянул на неё внимательно, с любопытством. Галка — тревожно. Дядя Федя гулко хлопнул в ладоши:
— Плясать так плясать — верно, сын? — и двинул в плечо Петра.— Уж инструмент бы свой прихватила. Подо что же плясать будешь?
— Ты, батя, не понимаешь,— усмехнулся Пётр.— Под гитару самой нельзя. Неудобно.
— А вы музыку в приёмнике пошукайте! — крикнула тётя Дуся. Даже она как будто не рассердилась.
Галина подбежала, включила приёмник. Какое счастье, какая удача! Из Юлькиной головы мигом вылетели все помпы и открытки, когда смелая, задорная, именно джазовая музыка вдруг зазвучала на весь дом. Юлька вышла на середину комнаты...
Лицо её стало как маска, а глаза бессмысленно вытаращились. И вдруг она начала дёргаться, как паяц на ниточке. Вправо — влево, взад — вперёд, коленками, руками.-.. Сильней и сильней, будто не суставы у неё были, а хорошо смазанные шарниры. Весёленький танец, правда? Умереть можно от хохота!
Пётр, тётя Дуся, дядя Федя и Галка смотрели поражённые. Баба Катя — с явным осуждением, Шу-рец — повизгивая: всё-таки Юлька дёргалась ловко! Туда-сюда, вправо-влево, изгибаясь и складываясь, как перочинный ножик.
— Ай батюшки! — не вытерпела тётя Дуся.— Чего это ты так страшно корячишься?
— Тьфу! — громко сказала баба Катя, отворачиваясь.
Но в эту минуту рваный джазовый вой неожиданно сменила напевная мелодия. И Юлькино тело заработало по-новому, плавнее. Юлька начала выделывать руками пассы, приседая волнообразно; ногой, вытянутой в носке, усердно втирала что-то в пол и талию гнула, голову с лохматыми волосами клонила, плечами работала усердно.,,
И случилось странное.
Постепенно, против воли, руки и ноги всей семьи Лукьяненок, подчиняясь музыке, тоже стали приходить в движение: Пётр стукнул ложкой, забарабанил пальцами; Галя тронула половицу носочком и пяткой; дядя Федя двинул сапогом; тётя Дуся взмахнула полотенцем, притопнула мелко, складно, как девушка, а Шурец, скаля зубы, уже вовсю передразнивал Юльку — извивался угрём, приседал, только не в лад, а сам по себе. Одна баба Катя стояла недвижно, ухватившись, однако, за столешницу, чтобы не осрамиться ненароком.