Помещик
Шрифт:
Передо мною было заброшенное благополучие: деревня, где кончился достаток. В воздухе как бы висело ощущение, что когда-то здесь жили иначе.
Избы стояли, будто притихшие старики, вспоминающие лучшие дни. Их стены еще крепкие, но бревна уже темные от времени, но не трухлявые — видно, что рубили их на совесть, когда в домах водился достаток. Резные наличники, хоть и облупились, но почти везде еще угадываются прежние узоры — знак того, что хозяин не бедствовал.
Но уже кое-где скрипучие ворота висят на одной петле, есть
В нескольких избах когда-то выскобленные до белизны крылечки потемнели и просели, а в окнах видна пыль, которой не один год.
Но больше всего меня поразили люди.
Из домов повыходили крестьяне — посмотреть на барина, который возвращается домой. Мне показалось что они все — тени прошлого, как бы еще живут здесь, но как-то наполовину.
На одной из завалинок старик точил нож, но его глаза смотрели куда-то вдаль и он никак не отреагировал на меня. Из соседней избы баба в выцветшем платке выносила ведро с водой, её движения были как в замедленном кино, будто она уже не ждет, что завтра будет лучше.
А дети в деревне какие-то тихие, не бегают и не кричат — словно чувствуют, что играть здесь не во что.
«Господи, — подумал я, разглядывая лица, — да здесь вообще нет молодых людей!»
Хотя молодые, конечно, были. Но все выглядят старше своих лет, лица морщинистые, какие-то согнуты спины и руки в трещинах и мозолях.
Потрясенный увиденным я подумал, что случилось? Неурожай, барщина заела или хозяин-помещик обобрал. А может, молодые ушли — и деревня осталась доживать.
Но чувствуется — здесь когда-то пели. Здесь когда-то любили. Здесь когда-то верили в завтра.
А теперь только ветер гуляет по пустым дворам, да старые бревна тихо стонут, вспоминая тепло ушедших печей.
«Вот тебе и великая духовная сила русского крестьянства», — с горечью подумал я, вспомнив рассуждения славянофилов о народе-богоносце. «Какая тут духовная сила? Эти люди просто выживают. Тяжёлым физическим трудом от зари до зари».
Никакой одухотворённости, никакой особой мудрости. Просто усталые, измученные жизнью люди, которые живут в нищете и не видят никаких перспектив.
— Степан, — позвал я, — а где дом твоей матери?
Я знал, что отца Степана давно уже не было, а вот матушка живет и здравствует.
— А вон там, барин, — он показал на одну из изб, которая стояла в стороне в начале небольшого проулочка. — Степанида моя мать.
— Остановимся. Неправильно будет проехать мимо дома, где живёт мать моего верного слуги.
Степан просиял.
— Спасибо, барин! Мать-то обрадуется.
Мы остановились возле усадьбы Степаниды. Её изба резко выделялась от соседних своей добротностью и была намного больше. Сразу было видно что за срубом следят, все бревна были качественные, в глаза бросились помененное и тщательное проконопачевание мхом и свежей паклей.
Высокая двускатная крыша была крыта железом,
На просторном, с резными столбами крыльце стояла пожилая женщина — крепкая, прямая, с острыми глазами и седыми волосами, убранными под платок. Это была Степанида, мать Степана. Мне с трудом верилось, что её шестьдесят, контраст с другими деревенскими бабами был потрясающий.
— Степанушка! — воскликнула она, увидев сына. — Приехал, родименький!
Степан соскочил с козел и бросился к матери.
— Здравствуй, матушка. А вот и барин наш молодой приехал.
Степанида поклонилась мне в пояс.
— Милости просим, батюшка Александр Георгиевич. Дом наш — ваш дом.
— Спасибо, Степанида. Можно войти?
— Да как же не можно! Проходите, проходите.
Мы — я, Степан и Вильям, вошли в просторные сени в которых было много утвари: различных прялок, веретен, большое разнообразие корзин и глиняной посуды. В открытых дверях кладовой стоял рослый юноша, поклонившийся мне в пояс.
— Это, барин, старший внук Афанасий, — в голосе Степаниды слышалась плохо скрываемая гордость.
За спиной юноши были видны мешки с зерном, мукой и большие запасы солений.
«Надо же, — подумал я. — Август месяц, а у семьи Степана кладовая уже ломится от запасов».
Из сеней мы попали в просторную горницу, парадную комнату с большой расписанной узорами русской печью с лежанкой. Это была чистая половина избы.
В «красном» углу стояли иконы в богатых окладах, украшенные вышитыми рушниками. Перед ними теплилась лампада. А вот Библии или еще каких-нибудь духовных книг я не увидел.
Вдоль стен были лавки, перед ними массивный дубовый стол, большой шкаф-поставец для посуды и два больших сундука с железными оковками.
Шкаф заполнен различной посудой, медной и оловянной, среди которой есть даже фаянсовая.
На столе и на лавках домотканые скатерти, на стенах рушники — вышитые полотенца, на полу домотканные дорожки.
В избе три горенки, меньших по размерам жилых комнат. В них резные деревянные кровати с перинами и горой подушек.
Степанида сразу же стала косо поглядывать на Вильяма и не выдержав, спросила:
— Барин, а это кто такой?
— Это мой новый слуга, — объяснил я. — Англичанин. Зовут Вильям.
— Ишь ты, англичанин, — недоверчиво протянула она. — А говорить-то по-нашему умеет?
— Пока плохо. Но научится.
Вильям между тем совсем не интересовался избой. Он то и дело поглядывал в сторону двора, где слышались звуки от скотины.
— Можно я посмотрю на животных? — спросил он меня по-английски.
— Степанида, — обратился я к хозяйке, — мой слуга хотел бы посмотреть на вашу скотину. Он специалист по животноводству.