Помедленнее, профессор

Коридор перед аудиторией 404 гудел, как растревоженный улей. Запах дешёвого кофе из автомата смешивался с липким страхом — тем самым, что оседает на коже холодной испариной и заставляет сердце колотиться где-то в районе горла. Студенты четвёртого курса экономического мялись у двери, перебирая конспекты, точно чётки.

— Маслова, ты предпоследняя, — староста Женька ткнул пальцем в ведомость и с сочувствием, больше похожим на издёвку, добавил: — Молись. Берг сегодня злой. Уже троих выгнал с «неудом» за то,

что определение эластичности спутали.

Марина Маслова прижала к груди потрёпанный томик «Микроэкономики» Пиндайка и постаралась сделать вдох. Получилось мелко и судорожно. Она ненавидела ждать. Время растягивалось, превращая её внутренности в туго закрученную пружину. Она то и дело заправляла за ухо прядь волос — дурацкая привычка, от которой мама безуспешно пыталась отучить её с детства. Волосы всё равно лезли в лицо, тонкие и непослушные, обрамляя бледное, почти прозрачное лицо с тёмными, как лесной орех, глазами. Никакой косметики, только блеск для губ с ароматом клубники, который она купила на сдачу в аптеке. Ей казалось, он придаёт ей хоть каплю уверенности.

— Марина Маслова, — дверь аудитории распахнулась, и оттуда вылетел красный как рак Смирнов. В глазах у парня стояли слёзы. — Заходи.

Она шагнула вперёд, чувствуя, как подгибаются колени. Юбка-карандаш вдруг показалась ей на два размера меньше — ткань впилась в бёдра, напоминая о каждом съеденном на нервах бутерброде. Она одёрнула подол, безуспешно пытаясь натянуть его на дрожащие коленки.

В аудитории пахло мелом, старыми книгами и чем-то ещё — дорогим, холодным, с нотками сандала и льда. Это был его запах.

Даниил Берг сидел за преподавательским столом, откинувшись на спинку стула. Не просто сидел — царствовал. Он не смотрел в бумаги, не делал пометок. Его взгляд — арктическая синева, от которой хотелось зажмуриться — был прикован к ней с той самой секунды, как она переступила порог. Марина почувствовала этот взгляд физически: он скользнул по её лицу, задержался на дрожащей жилке у основания шеи, прошёлся по ключицам, выглядывавшим из ворота блузки, и упёрся в её сжатые на учебнике пальцы.

Берг был невероятен. И дело не в костюме Brioni, сидевшем на широких плечах как влитая вторая кожа. И не в идеальной укладке пепельного блонда, где одна прядь упрямо падала на высокий лоб. Дело было в энергетике хищника, запертого в клетке академической вежливости. Ей казалось, ещё секунда — и он облизнётся, как сытый леопард, решающий, стоит ли тратить силы на эту конкретную мышь.

Тишина звенела. Берг молчал, сверля её глазами.

«Спроси уже что-нибудь! — мысленно взмолилась она. — Кричи, унизь, поставь „неуд“. Что угодно, только не это молчание!»

Нервы, натянутые до предела, лопнули с характерным для Марины треском. Когда она волновалась, её мозг отключал функцию «фильтр», и язык начинал жить собственной жизнью. Она выпалила, тараторя так, что слова наскакивали друг на друга, как раздраженные пассажиры в час пик:

— Здравствуйте-профессор-я-готова-я-всё-выучила-честное-слово-я-сдам-экзамен-даже-если-вы-начнёте-прямо-сейчас-раздеваться-мне-всё-равно-я-знаю-билет-номер-семь-от-корки-до-корки-теорию-игр-и-поведенческую-экономику-и-кривую-спроса-и...

Она

зажмурилась, осознав, что только что ляпнула. Раздеваться? Она сказала профессору Бергу «раздеваться»? Позвоночник прострелило ледяным ужасом. Ей конец. Её не просто выгонят с экзамена — её выгонят из университета, из города, из этой вселенной.

Шорох.

Марина рискнула приоткрыть один глаз. Второй распахнулся сам собой.

Даниил Берг встал. Медленно, плавно, как разворачивающаяся пружина. Его рост — сто девяносто пять сантиметров чистого превосходства — заставил её инстинктивно вжать голову в плечи. Он не сводил с неё глаз. Затем его пальцы — длинные, красивые — взялись за лацкан пиджака. Движение было настолько обыденным, настолько лишённым спешки, что у Марины перехватило дыхание. Он снял пиджак, аккуратно встряхнул его и повесил на спинку стула.

Оставшись в белоснежной рубашке и сером галстуке, завязанном сложным виндзорским узлом, он снова опустился на стул. Но теперь он сидел иначе — вальяжнее, шире расставив ноги. Опаснее.

— Продолжай, — произнёс он.

Голос. У него был голос, от которого по коже бежали мурашки размером с горошину. Низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся или только что курил очень дорогую сигару.

— Ч-что? — пролепетала Марина, ненавидя себя за это жалкое блеяние.

— Ты сказала: «Даже если вы начнёте раздеваться». Я слушаю. Начинай с билета номер семь. Ты ведь хвасталась, что знаешь его от корки до корки.

Его губы дрогнули. Это нельзя было назвать улыбкой. Скорее, трещина во льду, намёк на веселье, от которого хотелось спрятаться под стол.

Марина сглотнула. В горле пересохло. Она попыталась собрать мысли, но её мозг, ещё секунду назад готовый выдать анализ равновесия Нэша, сейчас напоминал сломанный светофор, мигающий только красным: «Опасность! Опасность!».

— Эластичность спроса по цене... — начала она дрожащим голосом, глядя не на него, а куда-то в район его ключиц. — Это показатель процентного изменения... э-э-э... количества спрашиваемого товара...

Его руки поднялись к воротнику. Марина запнулась на полуслове. Пальцы Даниила Берга — она впервые заметила, что на безымянном правой руки у него едва заметный шрам, тонкая белая ниточка — ловко ослабили узел галстука. Тёмно-серая полоса шёлка с тихим шелестом выскользнула из-под воротника и змеёй опустилась на стол.

Он не раздевался. Он совершал ритуальное жертвоприношение её спокойствию.

— ...при изменении цены на один процент, — выдохнула она, чувствуя, как предательский румянец заливает не только щёки, но и шею, и даже, кажется, кончики ушей. Она готова была поклясться, что он смотрит именно на то место, где под тонкой кожей бешено бьётся синяя жилка.

— Интересно, — протянул он, и его пальцы взялись за левую запонку. Маленький чёрный оникс блеснул в свете ламп. — Продолжай. Ты тараторишь, как пулемёт. Или ты думаешь, что если будешь говорить быстро, я не успею расстегнуть пуговицы?