Полустанок
Шрифт:
Пришел он в себя утром, когда в доме уже никого не было. Заглянув в соседнюю комнату, Вовка увидел под столом вещмешок, а на печке — сохнущие портянки.
— В подполье уполз, — сообразил Вовка. — До ночи будет отсиживаться.
В школе Вовка никому не сказал ни слова, побоявшись, что над ним начнут издеваться. А когда в класс пришел Леонид Никифорович, решил: «Вот закончит, отведу его в сторону и все расскажу. Будь что будет».
Вдруг Леонид Никифорович неожиданно ушел. Вовка растерянно побродил по поселку, потом машинально повернул домой. Чуть не до полуночи он ходил
Когда в поселке погасли огни, он осторожно поднял щепкой крючок и вошел в сени. В кладовке под кучей старья он нащупал винтовку, проверил патроны и взвел курок. Осторожно на цыпочках, Костыль вошел в кухню, осторожно снял с печки валенки и спрятал их под матрац.
Хотел спрятать туда же и лежащие на табурете брюки, но передумал, срезал с них пуговицы и положил брюки на место. Вовкины колени тряслись, в горле першило.
Костыль побольше ввернул фитиль лампы, открыл в сени дверь и негромко позвал:
— Батя, а батя!
За перегородкой натужно заскрипела кровать.
— Наконец-то, сынок, я тебя заждался.
Раздвинулась ситцевая занавеска и из комнаты вышел обросший детина с побуревшей правой щекой.
— Здорово, батя, — не своим голосом сказал Вовка, поднимая винтовку. — Одевайся, пойдем на станцию, тебя уже заждались.
— Да ты что, спятил? Ну-ка, убери, живо! — вытаращил глаза отец. — Закрывай двери, соседи услышат.
— Пусть все слышат, — возвышая голос, повторил приказание Костыль. — Все знают, что у меня нет отца, а ты мне не отец. Мой отец утонул в Байкале. Погиб геройски, понял?
Дрожащими руками детина стал надевать брюки, исподлобья наблюдая за Вовкой. Бледная, как стенка, мать остановилась в дверях и судорожно вцепилась в ручку. Казалось, она вот-вот упадет.
— А если я тебя зашибу? — испытующе покосился бывший отец. — Кулаком, а?
— Я «Ворошиловский стрелок», батя. Прошью как иглой.
Детина неожиданно прыгнул к двери. Вовка, не целясь, выстрелил. Жалобно звякнула вьюшка, с печки посыпалась известка. Детина шарахнулся назад.
— Вот, гадина, выдал, — запричитал он, — родного отца выдал!
На выстрел прибежал сосед, печник Филатов.
— Чего балуешь, — сердито прикрикнул он, сонно протирая глаза. — Пьяный, что ли? Всех детей встормошил!
— Несите ружье, дезертира поймал, — чуть не плача, попросил Вовка. — Убежать может.
Филатов принес ружье, и Вовка неуклюже скомандовал:
— Ну, пошли, не задерживай! Брюки-то держи, упадут.
— Хоть бы валенки отдал, на улице холодно.
— В носках пойдешь, ничего не случится. Ноги обморозишь, зато в лес не сбежишь, — все еще дрожа, ответил Костыль.
На станции стоял воинский эшелон, в тендер паровоза шумно лилась вода. Двери вагонов заиндевели и смутно белели во тьме.
— Заберите вот, дезертира поймали, — выдавил Вовка, обращаясь к спрыгнувшему с площадки часовому. — Фронта испугался, в лес убежал. — Он сплюнул под колесо
На востоке занималась зябкая утренняя, заря. Шел первый день нового тысяча девятьсот сорок второго года.
ОТ АВТОРА
Иногда мне приходится проезжать мимо полустанка, на котором прошло мое детство. Подъезжая к нему, я всегда начинаю волноваться. Вот мимо окон вагона проплывают развалины старой бани, потом дом дедушки Кузнецова. Кто в нем живет, я не знаю: Петр Михайлович умер в самом конце войны. На месте магазина и усадьбы Савелича густо растет крапива. Новый магазин построили в центре поселка, а недостроенный дом Савелича конфисковали для детского сада и перенесли в центр.
Нашего дома нет тоже. Судя по тому, что там крапива пониже и на том месте, где было подполье, чернеет яма, разобрали его позже.
Я перехожу ка противоположную сторону и вижу все то же станционное здание, скверик, опустевшее здание водокачки. Паровозы ушли в отставку, а тепловозам вода не нужна.
Левее, на горе, виднеется новая, с большими окнами школа. Правее, ка сопке, угадывается поселковое кладбище. Над ним полощется красный флаг. Кто заменяет полотнище над могилой Хрусталика, когда оно выгорает, я не знаю: бабушка умерла, а Славкины родители уехали в Киев.
Японцы в поселке все-таки были. Они приехали не как завоеватели, а в качестве пленных. Два года в окрестных лесах они пилили дрова и заготавливали бревна. После окончания семилетки, я работал у них десятником. Когда, потирая руки, они говорили «самы», что означает «мороз, холодно», мне каждый раз вспоминалось начало войны, суровая зима тревожного сорок первого года.
Позже тоже было не сладко: холод, голод, недосыпание. Но на душе было легче: пусть победа была еще не близко, но в ходе войны наступил перелом. И уже в трудном сорок втором нам добавили по карточкам хлеба, мяса и сахара.
Прав был Цырен Цыренович, когда сравнивал просторы России с «шибко большой» медведной. Сколько ни приходило к нам завоевателей, редко кто из них уходил живым. Не ушли и новые гунны.
Все военные и послевоенные годы мы жили в тревожном ожидании: вдруг каким-то чудом отыщется отец и вернется домой. В июле сорок третьего года мы получили извещение: пропал без вести. Последнее письмо было датировано третьим июлем. Письмо было из-под Курска. Отец писал, что наши окопы находятся в полутораста метрах от немецких и он явственно слышит немецкую речь. Пятого июля немцы перешли в наступление. Представляю, что там творилось...
От Славки я изредка получаю поздравительные открытки. Он работает в конструкторском бюро, проектирует новые самолеты. Генка Монахов служит в Морфлоте, Мишка Артамонов работает на железной дороге, Захлебыш стал журналистом, часто печатает хлесткие, ядовитые фельетоны.
Вовка Рогузин живет в Клюке. Он — линейный электромонтер. Жену его зовут Надей. Это та самая Надя Филатова, которая училась в нашем классе и жила с ним в одном доме.
О Кунюше ничего не слыхать: говорят, он уехал работать на шахту и как в воду канул.