Полупарюр
Шрифт:
– Эй! Постой! – уже издалека услышала я другой мужской голос, но не остановилась.
Я мчалась к моему общежитию, пытаясь убежать от своих ощущений и от своей обиды, глотая слезы и презирая весь мир. Мужчина Моей Мечты, мой волшебный принц оказался сексуальным маньяком, а друг детства – жалким эгоистом. Однако омерзительней всех была я сама, потому что мне нравился Его мерзкий поцелуй, его красивые сильные руки и…прикосновения. Может, я мазохистка?
К моменту, когда я, наконец, достигла двери своей комнаты, твердо решила:
Утро было таким же хмурым, как и мое настроение, но дождя не было. Ночью я почти не спала, – меня преследовали воспоминания предыдущего вечера, – и в это утро все раздражало: и монотонный голос преподавателя, и противное жужжание люминесцентной лампы под потолком и обиженное сопение Гороха, на которого я старательно не обращала внимания. Хотя вчерашней злости к нему не чувствовала. Все-таки, куртку Горох вчера принес. Наверное, встретился с моим мучителем. Кстати, приближалось время появления МММ. Я поклялась, что сегодня даже не взгляну в сторону окна! Но в точно обозначенное время глаза-предатели уже следили за местом, где из-за угла должен был появиться этот негодяй.
Вот и он. Сейчас, привычно равнодушно окинув взглядом здание университета, он проследует своим маршрутом. Быстрее бы уже! Однако сценарий явно нарушался. Объект моих наблюдений медленно подошел к зданию университета и начал вглядываться в окна аудиторий. Я была настолько поражена изменениями в обычной череде событий, что не успела опустить голову. Наши взгляды встретились. И по выражению его глаз, которые начали улыбаться, я поняла: он меня узнал! Волосы зашевелились у меня на голове, а глупое сердце спряталось куда-то в туфель.
– Смотри! – послышался торопливый шепот Игоря – Элькин бывший!
– Без тебя знаю, – огрызнулась я.
– Он вчера пытался тебя догнать. Но я не позволил. – он поиграл мышцами. С тех пор, как у нас появилась Эллочка, успехи моего друга в бодибилдинге впечатляли, однако до форм Арнольда Шварценеггера Игорю было далековато. Кроме того, несмотря на грозную физиономию, нрава он был очень миролюбивого, поэтому я ехидно заметила:
– Что-то я не заметила ни синяков на его лице, ни гипса на ногах, ни повязки на голове.
– Мы поговорили вполне мирно, – самодовольное выражение соскользнуло с его лица, а внутри меня почему-то все сжалось.
– О чем это вы поговорили? – осторожно поинтересовалась я.
– Когда он узнал, что мы с тобой знакомы и пришли вместе, то передал тебе куртку и просил меня извиниться за его поведение. Он обознался. Кстати, а почему ты вчера вела себя, как бешеная креветка?
– Это он так сказал?
– Нет. Он ничего не объяснял. Просто отдал куртку и спросил о тебе.
– Что именно?
– Зачем ты приходила. Я объяснил, что из-за Эллочки. Вот и все, нечего смотреть на меня, как на врага народа.
Я с облегчением вздохнула.
– Он, кстати, вполне нормальный мужик. – продолжал мой приятель – А относительно Эллочки…
«Знаю, какой он нормальный.» – мелькнула у меня в голове мысль. Но я промолчала. Разве Игорь поймет?
– …он ее не видел с тех пор, как она переехала в общежитие. И встречи с ней не искал. Могла бы просто
Я почувствовала облегчение, хотя меня совершенно не должны были волновать семейные дела МММ. Лицо Игоря тоже приобрело умиротворенное выражение. Его Эллочка не собиралась возвращаться к мужу. По-моему, он только этого, собственно, и боялся. Эгоист.
– Горохов! – может, ты все-таки позволишь своей соседке записать хотя бы тему сегодняшней лекции? – устало спросил преподаватель высшей математики. – Я сомневаюсь, что она смогла услышать хотя бы слово, из того, что я сейчас говорил.
Игорь замолчал, и наши занятия этой величайшей из наук продолжались до самого звонка, хотя мои мысли так и не смогли переключиться на животрепещущую тему булевых матриц. До конца пары я снова и снова вспоминала события прошлого вечера, и мое настроение, как погода за окном, становилось все мрачнее и мрачнее.
– У тебя что-нибудь пожевать есть? – Этот вопрос Игорь задавал ежедневно, едва дождавшись звонка с первой пары. Он всегда приходил в институт голодным, потому что спал до последней разумной возможности, когда еще можно успеть на первую пару, не столкнувшись с укоряющим взглядом куратора. Кроме того, он твердо знал, что всегда может воззвать к моему материнскому инстинкту.
На этот раз моего материнского инстинкта хватило на пачку печенья, которую я с утра бросила куда-то глубоко в недра потертого кожаного мешка, гордо именовавшегося «моей сумочкой». Внутри «моей сумочки» помещалось все, что необходимо студенту, который живет в общежитии: начиная с конспектов и канцелярских принадлежностей, заканчивая косметикой, дискетами и другими полезными мелочами, включая еду. Найти что-либо в этом многообразии предметов было непросто. Бесполезно потратив на поиски три драгоценные минуты перерыва, я просто вытряхнула все содержимое на стол.
– Есть! – радостно выхватил добычу Горох.
– А это что? – раздался над моей головой голос нашей подруги Лариски. Она всегда опаздывала на первую пару, зато всегда приходила в боевой раскраске, сверкая свеженанесенным макияжем и потрясая всех художественным беспорядком в волосах, на создание которого требовалось не менее часа кропотливого труда. Я оторвалась от созерцания очередной новой прически своей подруги и посмотрела на кусочек бумаги в ее руках. Это была старинная пожелтевшая фотография величиной с открытку.
– Классная штучка! – нежно прочирикала Лариска, глядя не на фотографию, а на Игоря. – Горошек! А как ты относишься к бутерброду с ветчиной?
Игорь торопливо хрустел галетами и плотоядно наблюдал, как девушка, лучезарно улыбаясь, доставала аккуратно завернутый в салфетку бутерброд. К великому сожалению, к бутерброду он проявлял гораздо больший интерес, чем к его хозяйке. И это было очередным великим разочарованием Лариски, потому что в ней громко говорили совсем не материнские инстинкты. Она была одной из жертв романтической внешности моего друга. Мне иногда казалось, что и дружить она со мной захотела, чтобы поближе подобраться к Гороху. Только путь к его сердцу был уже закрыт. Даже через желудок. Так что приходилось довольствоваться ролью моей подруги и бескорыстной кормилицы голодных студентов.