Полёты на метле

Людмила КОЗИНЕЦ

ПОЛЕТЫ НА МЕТЛЕ

Дочке Ольге

..."Тара-рам-тара-рам, та-рарара-а!" - и так далее. Это гремит "Прощание славянки", от перрона отчаливает поезд, заполошные голуби бросаются с карнизов старого вокзала в плотный жаркий воздух. Девушка, которая только что целовалась у вагона с плохо скрывающим скуку молодым человеком, медленно побрела прочь, размахивая на ходу букетом темных пряных роз. Она остановилась у фонтанчика, приподнявшись на цыпочки, пристроила букет в верхней чаше каскада, посмотрела на цветы неприязненно и отчужденно.

Во ненормальная, да восемь раз мне начхать бы на этого

малохольного, а цветы-то, да еще такие, зачем бросать? Хотя, тут у них на юге они не в диковинку, вон даже фонарные столбы у вокзала заплетены ползучими стеблями. И бело-розовые грозди мелких роз, и оранжевые кисти каких-то невиданных колокольцев, и лиловые кудри глицинии. Красота! И мороженое вкусное, и солнышко шпарит вовсю, и диплом запакован в чемодане, да здравствует свобода!

Ну так. Пломбир я съела, разбитного таксиста шуганула - еще чего, я желаю ваш город в подробностях рассмотреть, желаю ножками, ножками эту землю попробовать, так что кати-ка ты, друг... Эй, подожди! Скажи, как на Сиреневую пройти? Ага... понятно, второй поворот направо... Мерси и чао!

А теперь сумку на плечо, чемоданчик в руку и марш-марш под затихающие звуки "Славянки".

Буквально в сотне метров от разноцветного бедлама привокзальной площади начались тишайшие улочки, белые домики под красной черепицей, живые стены винограда, роскошные цветники. Я напилась воды над замшелой каменной раковиной чешимы - татарского источника, вырубленного в меловом откосе холма, помыла там абрикосы, подобранные у изгороди сада. Дела-а... Абрикосы на улицах валяются. А вот Светка, бедная, распределение на Воркуту получила. Ей там, небось, не видать абрикосов. Ну ничего, я ей сушеных пошлю, вот только бы добраться до улицы Сиреневой, бросить вещи и переодеться. Джинсы мои превратились в какие-то раскаленные латы. И в кроссовках горячо.

Свернула с улицы Тюльпанной на Фруктовую, а через квартал вышла на Сиреневую. Дом номер двадцать пять...

Он прятался в глубине замощенного желтым кирпичом двора. Я поставила чемодан, уселась на него и, ощутив историчность момента, принялась разглядывать дом, где мне предстояло прожить долго... Может быть, и всю жизнь.

Домишко был славный. Первый этаж сложен из кремового ракушечника, немного потемневшего от времени, второй - обшит узкой доской. Выше мансарда, куда прямо со двора вела деревянная лестничка в два оборота. Возле лестнички на кирпиче двора лежал плетеный половичок. На перилах укреплены ящички с настурциями. В мансарде распахнуто плохо промытое окно, с подоконника свешиваются кружевные заросли душистого горошка. По карнизу гуляет горлица, горделиво поводя украшенной переливающимся ожерельем шейкой. На крыше - две трубы (печное отопление, прелесть какая!) и телеантенна, почти сплошь заплетенная хмелем. Ну и ну... А я-то думала, что таких домишек нынче и не существует.

В окне мансарды показался какой-то человек, на носу которого поблескивали старомодные очки в круглой железной оправе. Он свесился вниз, примят красные цветы горошка, внимательно посмотрел на меня и неприятным голосом сказал:

– Ну чего расселась? Заходи...

Я поволокла чемодан наверх. Значит, обитать я буду в этой живописной мансарде. Здорово! Вот только лестница скрипит, но это мы в два счета поправим. Найдутся же там молоток и гвозди?

Комната оказалась очень большой и светлой, хотя и запущенной до безобразия. Ну только что грибы по углам не росли. Пыль там не вытирали, по-моему, со времен постройки.

Я

бухнула чемодан на пол и опять уселась на него, разглядывая комнату и ее хозяина. Вернее - бывшего хозяина. Я же приехала.

Он сидел на единственном в комнате стуле самой мною нелюбимой породы мебели. Знаете эти канцелярские чудища с прямыми дерматиновыми спинками... Впрочем, хозяин был не лучше. Давно пенсионного возраста, этакая мышь белая. Вокруг лысины седенькие клочки, глаза красные, длинный подвижный нос в характерных лиловых прожилках. Усики мушкой. Одет в полотняную рубаху, какой-то гибрид толстовки с френчем. Накладные карманы, в одном из которых торчит вечное перо. Подпоясан узеньким ремешком с металлическими бляшками, штиблеты на босу ногу. Прямо ильфопетровский персонаж, сохранился же до наших дней. Музей по нему плачет...

Глядел он на меня скорбно и неодобрительно. Ну, еще бы. Вам время тлеть, а нам цвести. Гони-ка, бывший хозяин, ключи и выметайся-ка отсюда. Я мыть стану.

Он словно прочитал мои мысли. Пожевал губами, тяжко вздохнул, мол, что поделаешь, начальству виднее, а вот попомните его слово, провалят эта пигалица всю работу...

– Значит, так, - проскрипел он.
– Жить будешь здесь. Горячей воды нету. Газ. Удобства. Телефон. Там - кухня. Здесь - картотека. Советую отнестись со вниманием, я двадцать лет собирал. Все они, голубчики, тут. А вот эти - особо...
– он замялся.

Явно чуть не сказал "опасные", но просто махнул рукой, передавая мне брезентовую сумку, набитую бумагами и перетянутую кожаными ремешками.

– Найдешь их легко, они нынче не скрываются, не то, что раньше. Каждый вечер либо на Пушкинской болтаются, либо в кофейне на Архивном спуске околачиваются. А через них и на остальных запросто выйдешь, они все кучкой держатся, как идиоты непуганые. Ты не в потолок смотри, ты меня слушай!

– Да ладно, разберусь я...

– Ишь ты, "разберусь"... Годов-то тебе сколько?

– Ну, двадцать два. А что?

– Присылают кого ни попадя. У нас район сложный, я же сигнализировал!

– Я вам не нравлюсь?

– Это ты мальчикам нравься. А я должен пост на надежного человека оставить. Молода ты, и вижу я, что ветер у тебя в голове. Что ж, в Лицее никого постарше и посерьезнее не нашлось? Сюда мужика бы надо...

– Ничего, справлюсь. Будьте благонадежны. Можете себе спокойненько оставлять свой пост.

– А ты не груби старшим. Думаете, как у вас лицейское образование, так уже можно нос драть. Мы в свое время Лицеев не кончали, а работали не за страх - за совесть, пользу приносили. Так нет же - пожалте на пенсию, а на ваше место - пигалицы с дипломами. Вы наработаете... Вот ты, к примеру, у тебя чего в дипломе написано?

– Обыкновенно, как у всех...

– А покажь, покажь...

Я пожала плечами и полезла в чемодан. Извлекла на свет темно-синюю книжицу и подала ее старику. Он повертел диплом в руках, раскрыл и внимательно прочитал.

– Ишь ты... Лицей Муз... окончила полный курс... присвоена специальность "Маргарита". Это как же понимать?

– А что?

– Ну вот у меня в документе все четко написано - старший уполномоченный. Все ясно. Потом, в шестидесятые, присылали тут какую-то, у ней в дипломе специальность "Муза". Так тут семидесятые начались, она вещички собрала, арфу запаковала и уехала, я опять же на пост заступил. А ты... что это за новости - "Маргарита"?