Полет Ящера
Шрифт:
– Так нарком же! Из морячков бывших, как наш Ганс. Да вы его должны знать, - здоровый такой, дружок Коллонтаихи. Чистый пахан, я вам скажу! На нынешнюю борзоту похож. Цепь на груди, маузер сбоку. Депутатов от одного его вида мандраж колотит. Он, кстати, Безмена и задержал. Они ж там все на бдительности шизанулись. В жилеточные карманы - и те заглядывают. Как пистолетик у Ильича выкрали, так и стали бдить…
Я торопливо опустил трубки. Обе разом. И даже прижал их к клавишам, словно затыкал невидимые рты. Гонтарь перестал жеваться, взглянул на меня с хмурой готовностью.
– Началось, - просипел я.
– Безмен был прав. Они перешли в атаку.
– Кто - они, босс?
Я сцепил зубы, чтобы не сорвалась с языка очередная резкость. Не хватало ещё Гонтарю
– Они, Гонтарь, это они.
– Может, вызвать подкрепление? Утюга тряхнуть? Подкрепление…
Я лихорадочно соображал. Как легко и просто мыслилось Гонтарю! Он был ещё там - в реальном и объяснимом мире. Он двигался по инерции и мыслил привычными категориями. О том, что мир успел основательно перемениться, телохранитель пока не подозревал.
– Машину!
– голос мой вновь обрел начальственную твердость.
– Бери все оружие, какое есть, и ребят ненадежнее. Здесь нам лучше не задерживаться.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Напором слов его беспечный свист
Я уничтожил. Желчь излив,
И сам чуть засвистал себе под нос.
Пол Умеару
Если и можно было толковать о сумасшествии, то уж, во всяком случае, не одиночном. Все мы в равном изумлении таращились в окна. Уверен, в машине сопровождения царила та же атмосфера. Город переменился разительным образом. Знакомые улицы чередовались с совершенно неизвестными. Дом Контор, печально знаменитый свирепым, сгубившим несколько десятков людей пожаром, пропал вовсе, а на месте Музыкального фонтана и барельефа погибшим воинам-интернационалистам протянулся ветхо-нький базарчик. Коснулись перемены и прохожих. Они не фланировали по улицам, не глазели на афиши, - нынешний люд перебегал дорогу с суетливой поспешностью, часто оглядывался по сторонам. Привычные куртки-пуховики терялись среди вышедшего из моды драпа, тут и там под рекламными, украшенными старорежимной ятью плакатами на тротуарах толклись группы кургузых солдатиков в серых мешковатых шинелях. Кто-то из них смолил цигарки, кто-то шевелил губами, безостановочно сплевывая семечную шелуху.
Взгляд мой задержался на колоритном мужичке в тулупе. Меховая шапка-треух, в руке - почерневший от времени кнут. Постукивая валенком о валенок, мужичок танцующим шагом ходил возле запряженной пролетки, дышал в бороду серым туманом.
– А ну, останови рядышком!
– я кивнул на топчущегося кучера.
– Спросим у этого типа, что за страсти кругом кипят.
Водитель, чертыхнувшись, придавил тормоз, сходу притиснул «Ниссан» к бровке, заставив седую лошаденку с мужичком шарахнуться в сторону. Гонтарь высунул голову из окна, успокаивающе помахал рукой.
– Все нормально, братан, мы без претензий. У хозяина пара вопросов!
Извозчик бочком-бочком шагнул ближе. В своем длинном, подпоясанном веревкой тулупе, с окладистой курчавой бородой, он походил на непраздничного деда Мороза. Все вроде на месте, но все серенькое, неброское, без новогодней искристой мишуры. Да и вместо посоха в руках - старенький кнут.
– Подскажи, что творится в городе?
– А то вы не знаете!
– Значит, не знаю, раз спрашиваю.
– Так известно что! Юнкеров из Кремля гонят. С утра выкатили антиллерию и давай понужать снарядиками. Тверская, говорят, целиком полыхает.
– Тверская?
– Ну да. Эвона дым стелется!
– Пожар, что ли?
– А я что говорю! Знамо, пожар. Никольская с Троицкой башней, как есть, порушены. Надысь и Спасскую взорвали! В опчем страсть, что деется!
– Это ты что же… - Гонтарь кинул на меня озадаченный взгляд.
– Никак, про Москву гонишь?
– Знамо, не про Казань с Бухарой! Слава Богу, в Москве-матушке проживаем.
– Ага… Ну, а что ещё знаешь?
– Так немного мы, барин, знаем. По малограмотности нашей… На Рязанской - лабаз мучной громят, на дровяном складе замки ночью посшибали. Говорят, винокуренный завод Шепетилова тоже разорять зачали. Народ туда аж с ведрами ломанулся.
– Понятно… - Гонтарь снова взглянул на меня. Ничего ему не было понятно. Это читалось по глазам, по растерянному лицу.
– Трогай!
– процедил я сквозь зубы. Водитель рывком послал джип вперед. Плюхнувшись на сиденье, Гонтарь развернулся ко мне.
– Что за цирк, босс?
– спросил он тихо.
– Москва, говорит, юнкера какие-то с комиссарами.
– Может, кино?
– предположил водитель.
Я ничего не ответил.
Мы продолжали нестись, хотя нестись не очень-то выходило. То и дело приходилось сбрасывать скорость, маневрировать, обгоняя запряженные лошадьми тарантасы. Город являл нашим глазам сюрприз за сюрпризом, дома поражали приземистым непривычным обликом. Вместо асфальта колеса то и дело начинали постукивать по булыжнику мостовой, машину мелко трясло. Без проводов и видеокабелей, небо казалось чудным, неправдоподобно чистым. Иные улицы явственно напоминали о деревне, и что было совсем удивительно - в воздухе действительно малость припахивало навозцем!
– Черт! Этим-то какого хрена понадобилось!.. Мы тормозили на испятнанной следами улочке. Дорогу перегородил патруль с красными повязками на рукавах. Малорослые солдатики жестами приказывали остановиться. Прохожих здесь не было видно, зато вооруженных людишек хватало с избытком. Приземистые фигурки в серых шинелишках, те же недобрые глаза, и то же всероссийское занятие. Лузгая семечки, служивые озабоченно переговаривались, часто кивали на наши машины, хотя за спиной у них происходили вещи куда более пикантные. Из разбитых витрин магазинчика наружу, прямо на тротуар, выбрасывали какие-то шубейки с платьицами, тесно обвязанные рулоны с тканью, коробки со стеклянной бижутерией. Тут же на углу притулилась расхристанного вида тачанка, и скучающие кони пригибали морды к обкатанному булыжнику мостовой, похрус-тывали копытами по битому стеклу. Тупорылый «Максим» косился темннм стволом в нашу сторону.
– Вы что-нибудь понимаете, босс?
– Гонтарь косо взглянул на меня. Кажется, ответа на этот раз он и не ждал. Телохранитель не выглядел напуганным, - скорее наоборот. Непонимание происходящего постепенно выливалось в закипающее раздражение. Сначала орудийный гул, потом треп мешковатого извозчика, странные улицы, странные люди. Увиденного и услышанного было вполне достаточно, чтобы тихонечко тронуться умом. Однако сходить с ума Гонтарь не спешил.
– Не боись, разберемся… - Я более чем сомневался в своих словах, но не хотел походить на туповатого истукана. Окружающее цепляло меня с той же силой, что и моих спутников, столь же бесцеремонно подсовывало под нос новые и новые несуразицы. Зыбкое узнавание окружающего мешалось с растерянностью вконец заблудившегося путника. Порой я начинал чувствовать себя так, как если бы на месте старого, вдоль и поперек исхоженного парка внезапно узрел чужой необъятный лес. И неспешно приближавшиеся к машине люди в серых мятых шинельках вызывали желание ущипнуть себя за ухо, сделать рывок и проснуться. Но самое жуткое в том и таилось, что мы не спали! Предсказанное Безменом сбывалось, окружающее следовало воспринимать, как факт, как проявившуюся из небытия реальность.
– Кто такие?
– в окно заглянул усач в папахе. На полотняном ремешке у него покачивалась потертая винтовочка, глаза глядели сурово, не без пытливой подозрительности. С первых слов солдатик задавал тон, давая понять, что люди они серьезные и шутить не намерены.
– Э-э… Послушай, братан, - Гонтарь в растерянности теребил кончик носа.
– В чем, собственно, дело? Мы люди служивые, катим, как говорится, по делу.
– Дела - они у людей разные… - Усач продолжал подозрительно озирать нашу сияющую колымагу.
– До вас тут тоже одни дорогу спрашивали. Дюже все из себя пышные. Тута вот цепи, как у нехристей каких, и пиджаки малиновые. Им бы документики показать, а они собачиться зачали. Так мы с имя живо разобрались.