Покров
Шрифт:
Я представлял, как они идут – отец, за ним брат, спотыкаясь в глубокой и неровной тропинке, и, чуть отстав, за ними идет мама – варежки ее болтаются как неживые, это она сжала пальцы в кулаки, чтобы было теплее. Они идут, оступаясь в снег, поглядывая, близко ли уже. А впереди, ниже поля, посреди разных домов нашей улицы, смотрит навстречу, ожидает – такой родной наш дом.
В тот день я дольше обычного делал уроки – сидел, не поднимая головы, уставившись в книгу.
Прошло еще время. Я учился хорошо – дед радовался этому, задавал мне иногда свои задачки – про воробьев на ветке, часто подшучивал надо мной. Когда я учил уроки, он молчал и смотрел
Бабушка иногда рассказывала и о нем, но мне это казалось еще большей неправдой. Если все было так, как рассказывает она, так почему сам дед об этом не говорит? Он часто, когда я просил, показывал свои ордена и медали, я смотрел на них – и как они были не похожи на то, о чем говорила бабушка!
Все свои рассказы она повторяла почти через вечер – зачем?.. И в последний вечер моей жизни «у Карпекиных» опять – в который раз! – рассказывала о своей матери, бабе Акулине. Когда я в первый раз слушал, какая баба Акулина мудрая была, мне нравилось, я хотел представить ее и видел свою бабушку, только большого роста. Бабушка с такой же интонацией, одинаковым позавчерашним голосом говорила, как Акулина выдавала замуж своих дочек, как наводила справедливость в семье. Я при этом думал о своем, но бабушкины слова отзывались во мне, и в тот вечер я особенно мучился моей игрой: повторением какого-нибудь слова. Помню, что страшнее всего для меня было слово «халва». Я представлял, как в магазине на жирной бумаге лежит огромный кусок халвы, и повторял: «Халва, халва», – и хотя кусок этот на жирной бумаге оставался неизменным – всё над ним рассыпалось в прах, и не хотелось больше повторять, но словно тянул кто за язык… Я смотрел на бабушку, быстро отводил взгляд и невыносимо хотел домой. Я думал, что пойду домой и просто там останусь. Так оно и случилось назавтра.
Из школы я пошел через поле, дома разделся, долго ходил по комнате, радовался и вечером сидел с братом на полу, во что-то играл. Матери я сказал:
– Передай Карпекиным, что я перешел жить домой. И забери там мои книжки.
Быстро, с радостью, прошла весна.
Летом к Карпекиным приехал дядя Саша, мамин брат. И пригласил нас всех на свой день рождения.
Гостей было много, двери в доме везде открыли из-за духоты. Я ел большие сладкие яблоки, ходил между гостями и стеснялся, что у меня нет своего подарка. А когда дядька при всех подал мне руку и сказал: «Поздравляешь меня?» – мне стало совсем стыдно. Я обозлился на всех, что так медленно идет этот длинный вечер.
На столе лежал большой торт. Я подходил к столу и не решался сам взять один кусочек.
Наверное, из-за этого торта я вспомнил, что у Карпекиных мы проводили все праздники. Все они были похожи друг на друга, даже Новый год. Я всегда предчувствовал, что надо будет возвращаться ночью домой, заходить в свою хату, зажигать там свет – словно она была не совсем наша, а долго дожидалась нашего возвращения.
Дядькины друзья курили во дворе, смеялись, дядька смеялся с ними, часто, довольный, заходил в дом. Я разыскал среди женщин, которые разговаривали, маму, отозвал ее в сторону и сказал:
– А дядя Саша не дает мне торта, – и чуть не заплакал.
Мать засмеялась, вынесла кусочек торта, дала его мне и облизнула пальцы – продолжала улыбаться.
Наверное, об этом она сказала дядьке – когда уже прощались, он посмотрел на меня, покачал головой:
– Эх ты, племянник! Дядька тебе тортика не дал?
Я испугался, что расплачусь прямо здесь, и выскочил из хаты. Когда вышел отец, меня
– Зачем она все рассказывает?.. – Я ухватился за руку отца и плакал все сильнее.
А он меня как-то и не пожалел – просто чтобы успокоить, присел на корточки и говорит:
– Садись на спину – поедем домой.
Я обхватил его шею руками, торопил:
– Быстрей, быстрей пошли…
Мы шли через поле, где-то сзади были мать с братом. Отец шел плавно и быстро – мне казалось, что я плыву над землей. Я прислонился щекой к теплому плечу отца – слезы уже высохли, и щеки мои были чужими, как после сна. А мне хотелось, чтобы слезы текли и чтобы отец через рубашку чувствовал, что я еще плачу.
Справа, за выпуклой спиной поля, догорал узкий закат. Я смотрел туда – багровая полоска тускнела от вечерней дымки, незаметно переходя в неизвестный цвет. От шагов отца небо покачивалось – казалось, что так и растворяется закат, растираясь о нечто неведомое, что находилось по ту сторону подвижного неба.
Почему не пришло мне тогда в голову, что это случается каждый вечер? Почему, глядя на этот закат, я никогда не вспоминал, что так же было и вчера, и позавчера, и каждый прошедший мой день? И никогда не мучило меня это повторение.
Через много лет после этого я увидел сон: я убегал от кого-то и спасал, уносил от бежавших сзади маленькую девочку. По всему лесу трещали сучья, облетали с шорохом ветки, а я бежал по мягкой от травы забытой тропинке. И вдруг – воздух стал светиться, я оглянулся: тучи в одном месте освободили небо, и там переливались все цвета, какие только могут быть…
Я показывал туда и кричал:
– Смотри!.. Бога нет, но это – вместо него, смотри!
А небо клубилось пожаром в том месте, и луч, широкий и живой, висел над нами в тяжелом и плотном воздухе.
11
УХОДЯЩАЯ УЛИЦА
Дождь прошел. Хотелось еще большего счастья.
Не доходя до своего оживления, как казалось, всего лишь страницу, память вспыхивала и, все скрыв, сворачивалась. Проходили бездумные черные часы, занятые обыкновенной сменой положения тела, и вдруг приходило спасение, желание выйти из этой комнаты, доверху заполненной изменением одного и того же кадра. Удивление звякнувшего замка, мусор на лестнице, мимоходом открытый почтовый ящик – все соткалось в последнюю шторку, задернутую за умершими минутами. «О чем же думал я?» – подумалось, и эта многоэтажность ненахождения в себе себя, уже измучившая на протяжении последних лет, лишь переливаясь игрой – какой шар ярче, – обрывалась случайным выбором закурить – не закурить. Победило обыкновенное стремление к действию, и уже первые затяжки зафиксировали в голове последние обрывки.
Чувствуя бесконечность происходящего, собою старался закруглить этот неощутимый предел, чтобы догнать себя на том же пути, вспомнить потом то же состояние, уплотнив чувство непонимания и раздражения. Откуда-то вдруг вылетала ясность, и мысли становились простыми, как походка, когда не чувствуешь на себе ничьего взгляда.
Смотреть на людей было незанимательно, хотя взгляд, как по ступенькам, стучал по всем встречным лицам. Но чем дольше так смотрел, тем явственней начинал ощущать какие-то пятна, оставляемые мгновенно гаснущим лучом на месте этих лиц. Эти пятна заполнялись чем-то родным, с чем была связана одинокая мысль, которая никак не хотела приблизиться и разворачивалась, как пружина, не умещаясь в таком большом по сравнению с ней объеме.