Чтение онлайн

«Моя любимая подделка — Прокопенко».

Ронан положил таблетку обратно в карман. Он чувствовал тепло, сонливость и… просто прекрасно. На этот раз он чувствовал себя прекрасно.

Сон не ощущался оружием, скрытым внутри его мозга. Он знал, что мог сейчас выбрать сон о Барнс, если бы постарался, но он не хотел сна о чем-то, чего не существовало в мире.

«Я собираюсь сожрать тебя заживо, чувак».

Ронан закрыл глаза. Он думал:

«Отец. Отец. Отец». И когда открыл глаза снова, старые деревья двигались сверху вокруг него. Небо над головой было черным и полным звезд. Все пахло дымом гикори и самшита, семенами трав и лимонным чистящим средством.

И там был его отец, сидящий в темно-сером БМВ, которую нагрезил много лет назад. Он был изображением Ронана, как и Деклана, как и Мэттью. Симпатичный дьявол, у которого один глаз цвета обещаний, а второй — цвета тайн. Когда он увидел Ронана, он опустил окно.

— Ронан, — позвал он.

Прозвучало так, будто бы он имел в виду: «Наконец-то».

— Отец, — откликнулся Ронан.

Он собирался сказать: «Я скучал по тебе».

Но он продолжал скучать по Найлу Линчу столько, сколько его знал.

Усмешка расколола лицо его отца. Он обладал самой большой улыбкой в мире, и он передал ее своему младшему сыну.

— Ты разобрался, — сказал он. Он приложил палец к губам. — Помнишь?

Музыка доносилась из открытого окна БМВ, которая принадлежала Найлу Линчу, но теперь Ронану. Парящая мелодия, исполняемая на ирландской волынке, рассеивалась в деревьях.

— Я знаю, — ответил Ронан. — Расскажи мне, что ты имел в виду в завещании.

Его отец произнес:

— T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

Завещание фактически действует, пока не будет создан новый документ.

— Это лазейка, — добавил его отец. — Лазейка для воров.

— Это ложь? — поинтересовался Ронан.

Потому что Найл Линч был самым большим лжецом из всех них, и он вложил все это в своего старшего сына.

Небольшая разница между ложью и секретом.

— Я никогда не лгу тебе.

Его отец завел БМВ и сверкнул неторопливой улыбкой. Что за усмешка у него была, что за дикие глаза, каким созданием он был. Он нагрезил себе всю жизнь и смерть.

Ронан сказал:

— Я хочу вернуться назад.

— Так возьми, — предложил его отец. — Теперь ты знаешь как.

И Ронан знал. Потому что Найл Линч был лесным пожаром, морским приливом, автомобильной аварией, опускающимся занавесом, стремительной симфонией, катализатором с планетами внутри него.

И он передал все это среднему сыну.

Найл Линч вытянул руку. Он сжал ладонь Ронана в своей. Двигатель ревел; даже держа руку Ронана, нога его отца лежала на педали газа, на пути в другое место.

— Ронан, — произнес он.

И это прозвучало, будто он имел в виду:

«Проснись».

После

того, как дом затих, Блу отправилась в постель и натянула одеяло на лицо. Сна не было ни в одном глазу. Мысли были заняты унылым выражением лица Адама, выдуманной Ронаном Камаро и дыханием Гэнси на ее щеке.

Ее разум уцепился за запах мяты и связал его с воспоминанием о нем, с тем, которого у Гэнси еще нет: первый раз, когда она его увидела. Не в «Нино», когда он просил ее о свидании от лица Адама.

А в ту ночь на церковном дворе, когда мимо проходили все мертвые в будущем духи. Один год — самый долгий срок, что оставался у тех духов. Они были бы мертвы к следующему кануну дня Святого Марка.

Она увидела своего первого призрака: парня в аглионбайском свитере, его плечи были забрызганы темными каплями дождя.

— Как тебя зовут?

— Гэнси.

Она не могла сделать это неправдой.

Внизу неожиданно Кайла сердито подняла голос.

— Ну, я сама сломаю эту чертову штуковину, если обнаружу, что ты снова ее используешь.

— Тиран! — в ответ выкрикнула Мора.

Голос Персефоны вмешался дружелюбно, слишком тихо, чтобы расслышать.

Блу покрепче закрыла глаза. Она видела дух Гэнси. Одна рука испачкана в грязи. Она чувствовала его дыхание.

Его руки прижимались к ее спине.

Сон не приходил.

Несколько аморфных минут спустя Мора постучала подушечками пальцев по открытой двери Блу.

— Спишь?

— Как всегда, — ответила Блу.

Ее мать забралась на узкую кровать Блу. Она отдернула подушку на несколько сантиметров, насколько позволила Блу. Тогда она улеглась позади Блу, мать и дочь, словно ложки в сушилке. Блу снова закрыла глаза, вдыхая мягкий гвоздичный аромат ее матери и исчезающий мятный запах Гэнси.

Спустя мгновение Мора спросила:

— Ты плачешь?

— Только чуть-чуть.

— Почему?

— Типичная грусть.

— Ты грустишь? Что-нибудь произошло?

— Еще нет.

— Ах, Блу. — Ее мама обернула руки вокруг нее и дышала в ее волосы у основания шеи. Блу думала о том, что сказал Гэнси о богатстве любовью. И она думала об Адаме, все еще лажащем на их диване внизу. Если у него нет никого, кто бы обернул свои руки вокруг него, когда ему грустно, можно ли его простить за то, что он позволяет злости вести его?

Блу поинтересовалась:

— Ты плачешь?

— Только чуть-чуть, — сказала ее мама и неподобающе сопливо вздохнула.

— Почему?

— Типичная грусть.

— Ты грустишь? Что-нибудь произошло?

— Еще нет. Давным-давно.

— Это противоположные понятия, — сообщила Блу.

Мора снова хмыкнула.

— Не совсем.

Блу вытерла глаза наволочкой.

— Слезы нам не подходят.

Ее мать вытерла глаза об футболку на плече Блу.