Поэзия страсти

Теперь уж и не вспомнить, когда именно родилась эта гениальная идея. Может, лет пять назад? Наверное. Или нет. Тогда Жанлен только закончил университет и еще не думал перебираться в Амстердам на постоянное жительство.

Честолюбивые мечты, «прекрасной юности порывы» — все это затмевало его ищущий взор. А ищущий он был по одной весьма прозаической причине. Учеба закончилась, родители объявили сыну, что пришла пора себя обеспечивать самому. И верно. Давно бы надо. Жанлен жил у отца с матерью как у Христа за пазухой: все имел, ни за что не платил. Правда, летом, а иногда и зимой ради экзотического развлечения он подрабатывал в одном парижском кафе, очень заурядном, не заслуживающем хоть сколько-нибудь положительной оценки, но и

это разгоняло скуку однообразия. Отец Жанлена, месье Тартавель, обеспечивал семью всем необходимым. Да, пожалуй, и не только необходимым.

Достаточно вспомнить, что у всех четверых его сыновей были машины, а у старшего — Поля — пара отличных английских лошадей…

Безоблачная юность. Куда унесла ты свое благоухание и безмятежность? Однако Жанлен не жалел о том, что родители почти выставили его за дверь, сочтя свой долг исполненным. Даже обрадовался — устраивайся сам. Отлично! Наконец-то прочь опеку. Прошло пять лет, а Жанлен до сих пор радовался этому событию.

Но что-то он отвлекся от дела. Интересно, Ньиве Керк лучше будет смотреться в пасмурный день или в солнечный? Во всяком случае сегодня небо в пушистых белесых облаках прямо-таки сияло цветущей лазурью. По-моему, очень даже ничего, подумал Жанлен. Готические пики, устремленные ввысь, двускатные кровли — вся постройка словно искрилась в лучах солнца. Жанлен пробовал снимать церковь вечером и утром. И даже ночью, но снимки получались, мягко выражаясь, неудачные. Розовые отблески переходных состояний — восхода ли, заката ли — вносили какую-то сумятицу в изображение. Казалось, огромные окна, отражающие свет, наполнились зловещими гримасами, словно там, за стеклами, ехидничали бестелесные привидения, целые толпы призраков. Становилось жутко. Ночью, во мраке, церковь внушала самый откровенный ужас, на какой только способна постройка XV–XVI веков.

Жанлен один раз взглянул на снимок и сразу разорвал его, отправив в мусорную корзину.

Надо же, такой пристойный памятник, место, где до сих пор происходит коронация нидерландских правителей, а так преобразился. Нет-нет, траурные уборы тоже не подходили Ньиве Керк. Оставалось попробовать днем. Но едва Жанлен стал пристраиваться с фотоаппаратом, как ему пришло в голову, что, возможно, церковь будет выглядеть лучше на фоне серого осеннего неба в дождливый день. А! Черт с ним. Надоело. Сколько лет у Жанлена не доходили руки до этого злополучного снимка! Он нутром чувствовал: отложи дело хоть еще на час — и стены его квартиры, выходящей окнами на площадь Дам, никогда не украсит заветное изображение, единственный памятник в Нидерландах, который, кстати, находясь чуть ли не ближе других, все еще не попал в коллекцию незадачливого фотографа. Интересно, почему всегда выходит именно так. То, что рядом, только руку протяни, вечно остается неохваченным. Просто постоянно говоришь себе: «Потом, куда торопиться, еще успею», — и в итоге забываешь о прежних намерениях. Так получилось и с Ньиве Керк.

Жанлен объездил всю страну, отснял, казалось бы, даже незначительные следы старины. Усадьбы аристократов, уцелевшие домишки в деревнях, да мало ли что еще! И уж конечно памятники. Все они украшали его квартиру. Жанлен вставлял каждый снимок в рамку под стекло.

Просто ему нравилось, что на стенах висят культурные ценности, отснятые им самим. Все фотографии представляли собой произведения искусства. Это кажется смешным, но образование Жанлена никак не было связано с изображением и отображением.

Отец его был в Париже владельцем одной из самых престижных адвокатских контор, где в год вели по несколько сотен процессов и почти всегда выигрывали их. Месье Тартавель хотел дать младшим сыновьям именно юридическое образование. Жанлен и Жак — близнецы, впрочем, абсолютно не походившие друг на друга, — в один год поступили на юрфак. Поль в свое время закончил медицинский и работал теперь в Руане, а средний сын, названный в честь прадеда-англичанина Родоном, жил счастливо в Бельгии и занимал должность одного из управляющих весьма влиятельной и солидной фирмы.

Жанлен и Жак прекрасно понимали, зачем, собственно, отец настаивает на их самостоятельности: Фредерик Тартавель

хотел, чтобы младшие дети узнали жизнь, на практике попробовали применить свои познания. А потом, когда их дела пойдут в гору, отец пригласит сыновей в свою контору. Пусть, мол, щенки в грязи повозятся, а там уж можно будет вытащить да облагородить. Но старый пес просчитался. Дело в том, что ни для Жака, ни для Жанлена ремесло адвоката не представляло особого интереса. Да, они получили соответствующее образование. Но братьям в ту пору было абсолютно наплевать, куда идти учиться. Отец сказал юрфак — значит юрфак. Не хотелось семейных драм и конфликтов. Да и к чему ссориться, если еще и сам не знаешь, чего хочешь. А братья не знали. Как-то не думали. Но зато, оказавшись на улице без гроша, они, поступив на службу в мелкие частные конторы, наконец осознали весь трагизм происходящего. Да, у них была практика в университете. Да, они общались с заключенными.

Да, пару раз довелось выступить в суде. Но когда каждый день на тебя выливается целая лохань отменных помоев парижских улиц…

Жак, как натура более возвышенная, взвыл первым. Что же это делается на свете? Когда, скажите на милость, успевают произойти все эти гнусности?! Там отец до полусмерти избил детей, тут жена в припадке ревности зарезала племянницу. Боже, ты ли, всемогущий и справедливый, создал этот мир? Ты ли создал это исчадье ада — человека? Жак спешным порядком уволился и, продав квартиру в богатом квартале, переехал на окраину, в парижские трущобы.

Черт с ними, с удобствами! Только бы не видеть всей этой мерзости. Он потом рассказывал, что ему какое-то время снились ужасные снимки с окровавленными телами и даже слышались крики несчастных жертв. Нет, его впечатлительная душа не вынесла. Жак, давно, еще в университете, мечтавший заняться живописью, наконец решил отдаться сладкой грезе. Он и раньше брал у какого-то художника на Монмартре уроки рисования. Теперь же, свободный от учебы, от семьи (а отец всегда выступал против глупых юношеских увлечений сына) и от хоть сколько-нибудь обременительной работы, он занялся серьезно своей страстью. Должность управляющего в крохотном кафе в двух кварталах от дома обеспечивала его всем необходимым: пища, квартира, прачечная дважды в неделю, краски, кисти, холсты. Что еще нужно для счастья? И Жак воистину чувствовал себя счастливым. Правда, отец, узнав, очень разозлился. Птенец оперился и выучился летать. Жанлен сначала посмеивался над ним. Говорил, что брат прирожденный червяк, раз живет в подобных условиях, но тот, ничуть не обижаясь, всегда отвечал одно: зачем мне роскошь, если под ее бременем иссыхает душа?

Шли месяцы. И Жанлен, продолжая насмехаться, все больше осознавал, что Жак прав. Сто раз прав. Работа адвоката душила, высасывала все соки. Она опустошала. Возвращаясь домой, в довольно хорошо обустроенную квартиру, Жанлену все чаще и чаще хотелось больше из нее не выходить. Мерзость улиц словно приставала к телу. Грязь, смрад… Скорее в душ — смыть с себя эти зловонные остатки греховной человеческой природы. И больше не думать о них. Но в одно прекрасное утро Жанлен не выдержал. Продал квартиру, за которую, впрочем, еще не выплатил остаток суммы, и переехал к брату. Жак встретил его с распростертыми объятиями. В его скромном жилище было три комнаты: одна — под мастерскую, одна спальня. И гостиная. Неплохо. Жить можно. И Жанлен остался. Работа подвернулась почти сразу — в доме напротив находилась небольшая фруктовая лавочка, где требовался продавец.

Отец пришел в бешенство, узнав, где живут его дети и чем занимаются. Неслыханно! Тартавели пакуют яблоки в бумажные пакеты и протирают стойки дешевых кафе! Отлично! Ничего лучше и выдумать нельзя! Сам глава семейства имел виды на младших сыновей: кому-то же нужно вверить контору. И что теперь? Дети разъехались. Еще от Жака можно было ожидать подобных безрассудств. Он с детства отличался неблагонадежностью. Но Жанлен! Надежда стареющего родителя! Подпал под влияние брата-тунеядца. Однако было поздно вразумлять негодников. Отпрыски напомнили месье Тартавелю, что он сам всего год назад предоставил им полную свободу действий. И его не заботила их судьба. Что же он теперь за голову хватается?