Поджигатели
Шрифт:
— Я знала одну мусульманку. Медсестру в больнице. Это самая добрая женщина, которую я встречала. Ее Бог не устраивает терактов.
— Ну да, — сказал Теренс Бутчер, — только меня беспокоит не их Бог, а черти, которые продают им семтекс.
— Не все они такие.
— Не все, — сказал Теренс Бутчер. — И не все мальчишки, которые гоняют мяч в парке, будут играть за «Арсенал». Но это не значит, что все они не хотели бы попробовать.
— Когда вы так говорите, вы делаете еще хуже. Вы бы лучше постарались их понять.
— Мне платят не за понимание, — сказал Теренс Бутчер. — А за предотвращение.
—
Он опустил глаза в пол.
— Никак, — сказал он.
— Так, может, вы все неправильно делаете. Как вы можете остановить смертников, если вы их не понимаете?
Теренс Бутчер подошел и встал с моей стороны стола. Он встал за стулом и положил руку мне на плечо.
— Знаете, — сказал он, — арабы не такие, как мы. Не обманывайтесь, вы не можете их понять. В ирано-иракской войне они посылали детей на минные поля. Расчистить дорогу для взрослых, чтобы они могли пройти и отравить друг друга газом. И каждому ребенку давали металлический ключик от рая. Дети вешали эти ключики себе на шею. Взрослые арабы говорили маленьким арабским детям, что мин в земле не хватит, чтобы отправить всех детей в рай. Поэтому дети даже бежали. Можете представить себе, во что превращает ребенка противопехотная мина? Если бы вы это увидели, вряд ли вы бы подумали, что это хороший способ добраться до Бога. Но так устроены мозги у араба. Он не может попасть в рай, если перед этим не отправит тебя в ад.
— Это неправда.
— Вот как? — сказал он. — А вы можете по-другому назвать то, что с вами творится?
Я посмотрела на него. Он был весь расплывчатый из-за слез, потому что я думала про своего мальчика, как его рыжие волосы вьются на ветру, когда он бежит, чтобы быть первым мальчиком в раю. Он был бы первым, смышленый мальчик, но дети верят всему, что им скажешь, Усама, наверно, не мне это тебе рассказывать.
— Зарубите себе на носу, — сказал Теренс Бутчер. — Идет война против терроризма. Мы против них. Огонь против пожара.
— Но так нельзя.
— Нет, можно, — сказал Теренс Бутчер. — Эта война безобразна, и в ней нет никакой чести. Но мы победим, потому что должны победить. Это война, которую мы выиграем, наплевав на принципы. Интернируем людей из группы риска. Будем прослушивать личные телефонные переговоры. А еще это скучная война. Повседневная. Мы победим, если убедим британцев не трусить. Встать на кольцевой линии и спросить, чья это сумка. Мы победим, если будем идти по каждому следу. Даже самому пустяковому. Мы победим, если будем звонить домой жене и говорить: извини, дорогая, сегодня я приду очень поздно. Поцелуй за меня детей.
Он смотрел на фотографию жены и детей. Его рука все еще лежала у меня на плече. Я держалась за его стол.
— Ладно. Я тоже хочу бороться.
— Что? — сказал он.
— Вы слышали. Если это война, то я хочу воевать. Дайте мне работу, и я буду ее делать, плевать, даже если она опасная, я буду ее делать. Я сделаю все, что вы захотите. Только дайте мне работу, где я могу хоть чем-то помочь.
— Нет, — сказал он. — Давайте не будем углубляться. Поверьте мне, вам совсем не нужно в это впутываться.
— Но я ведь больше ничего не могу делать, понимаете? У меня погибли муж и ребенок. Я только хочу,
— Я восхищаюсь тем, что вы сказали, — сказал он. — Вы молодец. Но вам не нужна работа прямо сейчас. Простите, но сейчас вам нужен совет специалиста.
Его рука тяжело лежала на моем плече. Я смотрела на него и чувствовала внутри такое напряжение. Она была жалкая, вся эта пустота, которая просила, чтобы ее чем-то заполнили. Я заставила себя сидеть, но мое тело подчинилось только наполовину, я чувствовала, что оно вот-вот сорвется. Я знаю, что ты думаешь, Усама, но не смей меня судить, скотина, глядящая за козлами. Ты ничего в этом не смыслишь, если ты не женщина.
— Нет, у меня все хорошо. Мне не нужны советы. Я совершенно вернулась в нормальную жизнь. Я уже видела и специалистов, и терапевтов, я даже видела принца Уильяма, он выше, чем кажется по телевизору. Все это бесполезно, я чувствую пустоту внутри себя, и лучше мне не становится, а только хуже. Пожалуйста. Вы не знаете, что это за чувство. Я сделаю что угодно. Я могу шпионить или хотя бы убирать, да что угодно. Я могу заваривать чай вкуснее, чем тут у вас. Я буду делать все. Только дайте мне что-нибудь делать. Если мне придется вернуться и сидеть одной в квартире, я знаю, я правда что-нибудь с собой сделаю.
Теренс Бутчер смотрел на меня, и я почувствовала, как его рука скользит по моему плечу. У него вспотели пальцы. Я почувствовала его дыхание на щеке. Тут зазвонил телефон. Его рука дрожала, когда он снял трубку.
— Да? — сказал он. — Верно. Нет, вы оставайтесь и дайте мне на линии конференц-связи Анвара и Дженет. Я сейчас спущусь.
Он повесил трубку.
— У меня кое-какие дела, — сказал он. — Я вернусь через десять минут. Вы побудете тут без меня, пока я не вернусь?
— Да.
— Не уходите из кабинета, хорошо? — сказал он. — Мне не надо бы оставлять вас здесь одну. Но вы, видимо, на нашей стороне. Правда?
Я улыбнулась:
— Видимо.
Когда он вышел, я повернулась на его кресле. Это было такое регулируемое кресло со всевозможными рычагами. Я клянусь, это кресло было сложнее меня. Во мне ничего такого нет, Усама, и явно ничего такого, что ты бы мог отрегулировать. Извини, но я слишком упрямая. Мне захотелось сделать что-то, чтобы взбодриться, и я подняла ноги и стала крутиться, крутиться, крутиться в кресле Теренса Бутчера. Я пела, ла-ла-ла, чудо-женщина, мне всегда нравилось так делать, с самого детства.
Я немного подождала. Не знаю сколько, потому что я потеряла часы после майского теракта. Я смотрела на Лондон, и начинался дождь, и на оконном карнизе уселись два серых голубя и занимались неприличными вещами. Внизу была самка, тощая и больная на вид. Ее крыло прижималось к стеклу, и было видно, что перья перегнулись. Тот, что сверху, самец, клевал ее в шею и хлопал крыльями, чтобы не свалиться. У него лапы были похожи на два сырых розовых обрубка, пальцев у него не было. Он закончил свое дело и смылся. Она посидела минуту, даже не глядя, куда он делся, и тоже полетела в сторону Вестминстерского аббатства. Я посидела минуту, занервничала и начала наводить порядок. Ничего не могла с собой поделать.