Чтение онлайн

Крик за его спиной. Г-жа Бирон окончательно сбита с толку.

– Простите, сударыня. Есть вещи, которые должны быть сказаны… Следователь только что упомянул о бедной женщине, убитой на улице Коленкура при загадочных обстоятельствах. Так вот, госпоже Ле Клоаген достаточно сказать одно слово, чтобы все разом прояснилось и мы через несколько минут схватили преступника. Разве я ошибаюсь, сударыня?

Она мерит его взглядом. Секунду колеблется, потом черты ее каменеют – если это возможно – еще больше, и она отрезает:

– Нет.

– Мы слушаем вас.

– Я ничего не скажу, слышите?

Внезапно она преображается, срывается с тормозов, становится форменной фурией.

– Никогда, слышите? Я ничего не скажу, потому что больше всего на свете ненавижу вас, да, вас, комиссар Мегрэ. Ненавижу с тех пор, как вы переступили порог этой квартиры и взглянули на меня. Ненавижу! И ничего вам не скажу. Ничего вы не раскопаете. Ладно, я втсижу свои два месяца, но вы, вы…

– Кому вы передали двести тысяч франков?

– Не скажу. – Она спохватывается, но поздно. – Какие двести тысяч?

– Те, что получили в субботу из банка. Она молчит.

– Где вы были в воскресенье между десятью утра и четырьмя часами дня?

Она со свирепой усмешкой мерит Мегрэ взглядом. Комиссар сознает, что она не хвастается, – подобная особа будет молчать так, что никакой допрос не вырвет у нее ни слова.

– Господин следователь, благоволите подписать постановление об аресте этой женщины и ее дочери.

– Моей дочери? При чем тут моя дочь? Вы же знаете, господин следователь, что не имеете на это права. Я не убивала: комиссар – и тот с этим согласен. Когда я тайно схоронила мужа, а это единственное, что можно мне вменить, моя дочь не достигла еще совершеннолетия. Она была ребенком, и, повторяю, вы не имеете права…

Трагедия и фарс чередуются ежеминутно, ежесекундно. Перед собравшимися – самка, решившая защищаться зубами и когтями.

– Я не убивала этой женщины, которой даже не знаю.

– Кто же тогда убил?

– Ничего я не знаю. Ничего не скажу. Ненавижу вас, чудовище!

Чудовище – это Мегрэ, который наливает себе коньяку и утирается, по-прежнему ощущая на себе недоуменный взгляд следователя: тот уж считал дело законченным, но теперь отдает себе отчет в том, что оно стало еще запутанней.

– Люкас, уведи старуху.

Мегрэ нарочно съязвил: «старуху». Ответом ему служит новый испепеляющий взгляд.

– Жанвье, займись девицей. Внимание… Люкас… Жанвье…

Г-жа Ле Клоаген бросается к распахнутому окну. Нет, не за тем, чего опасается комиссар, – не для того, чтобы покончить с собой. Просто она дошла до такого ожесточения, что надеется учинить скандал, завыть, позвать на помощь, забыв, что сейчас на бульваре Батиньоль, где между деревьями текут настоящие реки, так что он напоминает собой рельефную географическую карту, кошки – и той не увидишь.

– Браслеты, Люкас! Жанвье, закрой окно!

Хохот, нервный трагический хохот. Это не выдержал старый клошар, который смеется до слез, видя, как мегера, так долго державшая его в страхе, борется с коротышкой бригадиром, награждает его пощечинами, царапается, бьет носком туфли по ногам. Мог ли он представить себе, что настанет день…

– Я настаиваю, я требую немедленно позвонить моему адвокату… Вы не имеете права… Никто не имеет права…

Видимо, судьба распорядилась так, чтобы этот день закончился совсем

уж гротескно. Звонок. Еще звонок. Мегрэ подходит к дверям и открывает.

– Прошу прощения… А где же моя приятельница?

Раздраженная дама в возрасте, за ней долговязый робкий молодой человек. Она удивленно взирает на странных посетителей, застывших посреди гостиной. Потом замечает г-жу Ле Клоаген и с восторженной улыбкой устремляется к ней.

– Антуанетта, милочка! Представляешь себе, из-за этой грозы…

Гостья останавливается как вкопанная. На руках, которые она собиралась сердечно пожать… Возможно ли?.. Наручники!

– Но… но…

Она поняла. Эти люди – полицейские. И она, урожденная Каскюран де Немур, чуть ли не женила сына на…

– Идем, Жермен. Это… это…

Дама никак не подберет слово, которое достаточно полно выразило бы ее негодование. Это ловушка! Это… Не хватает только журналистов и фотографов! Что если ее задержат и завтра ее имя появится в газетах?

К счастью, ей дают беспрепятственно выскочить на площадку и ринуться вниз по лестнице, таща за собой сына.

Указательным пальцем Мегрэ уминает табак в трубке и в последний раз оглядывает место действия, затем Люкаса, Жанвье.

– Двинулись, ребята.

Маленькая старушка побаивается, что о ней забыли, но комиссар успокаивает ее. Нет, нет, он помнит о ней!

– А вас, сударыня, если позволите, я отвезу на такси.

С нею он нежен, как со старенькой мамой.

У Мегрэ бывают странные минуты, когда, вот как теперь, он с откровенным сибаритством предается плотским радостям, но в то же время мозг его напряженно работает и духовные силы доведены до предела.

Несмотря на грозу, ночь теплая, и все полукруглые окна большой пивной на бульваре Клиши открыты. На террасе, у самого входа в пивную, сидят двое мужчин. С одной стороны – залитый жарким светом зал, суета официантов, оживленные группы ужинающих; с другой – пустые столики под провисшим от воды тентом, две девицы перед пустыми рюмками и нескончаемый дождь, которым сменился недавний ливень. А дальше зона тьмы, где по мокрому асфальту, как конькобежцы, скользят такси, площадь Бланш с ее неоновыми вывесками и яркий отблеск безостановочно вращающихся крыльев «Мулен-Руж». [2] Чередование дождя и свежего ветерка, кончающегося лета и парижской осени…

Двое мужчин доели луковый суп с гренками, официант ставит перед ними солидные порции сосисок с кислой капустой и новые кружки с пивом. Откуда-то доносятся обрывки музыки. Старик наслаждается каждым глотком, каждым запахом, каждой секундой этого неповторимого часа и, поднимая глаза на комиссара, всякий раз делает это с извиняющимся видом.

Полночь. Когда Люкас сажал обеих женщин в такси, Мегрэ потянул его за рукав:

– Куда ты с ними собрался, дуралей?

– В предвариловку. Вы же сами сказали, шеф.