Чтение онлайн

— У меня есть идея, — сказала вдруг Риль, отбросив со лба волосы. — Не хотите послушать?

— Что же это была за идея? — Баулик легонько подергал спутницу за край плаща.

Та смотрела в сторону.

— Безумие.

— Что?

— Это было безумие.

Риль снова замолчала и не вымолвила ни слова, до тех пор пока на горизонте не замаячила черепичная крыша большой придорожной гостиницы.

— Оставим там коней. Они нам пока не понадобятся. Хозяин гостиницы был красен, дороден и потлив.

Скрестив на груди волосатые лапищи, он приветственно бубнил;

— Угодно ли комнату? Только утром освободился отличный номер с балконом и ванной. Как раз для знатной дамы! И каморочка для слуги имеется. Сторгуемся на трех монетах?

— Я не слуга! — обиделся Баулик. — Я монах. Инок. Смиренный служитель Отца нашего Непостижимого, пред коим склоняется все сущее, покорное Его бесконечной власти, исполненной извечной мудростью, — затараторил он, вспомнив, что уже сутки не молился. — Ибо Он есмь единственная правда мира, и свет, и жизнь, и воздух.

— О! Сам сказал, что служитель!

— Но не слуга.

— Подумаешь, разница. Огромная!

— Нам конюшню, — прервала спор Риль. — На день.

— Коню-ю-юшню, — разочарованно протянул хозяин. Его сизый облупленный нос презрительно сморщился.

— Тогда, девка, шуруй сама за сеном. Некогда мне тут с вами цацкаться.

Риль не сдвинулась с места.

— Для лошадей, само собой разумеется, — Она подбросила в воздух увесистый мешочек.

Мешочек убедительно звякнул.

— Накормить, напоить, почистить. Со всем возможным старанием. Вернусь, проверю.

Хозяин истово закивал:

— Слушаю, сударыня! Как конька-то величать вашего?

— Это так важно? Фаворитом.

— А мою кобылу — Лучитией! — поспешно добавил Баулик.

Когда здание гостиницы скрылось за холмом, монах спросил:

— А почему вы его колдовством не проучили? — Голос его слегка прерывался: у Риль оказалась на редкость стремительная походка.

— За что?

— За невежливость. Разве так можно себя вести? Ужасный чурбан!

Она пожала плечами:

— Не хватало мне еще свое превосходство всяким чурбанам доказывать.

— Но…

— Глупости это, Баулик.

— Его надо было проучить! — настаивал тот.

— А ты не находишь, что подобные мысли не должны посещать ум чернеца?

У подножия холма они остановились и перевели дух. Риль наполнила флягу в протекавшем неподалеку ручейке и, опустившись на землю, усадила рядом монаха.

— То, что случилось тогда в оазисе, — чудовищно. Отвратительно… — Она запнулась, подыскивая слова, Мы с Юмазисом были не в себе, хотя это, конечно, не оправдание. Я до сих пор не понимаю, как мы могли… Как мы могли создать… Совершить такое.

— О чем вы?

— Сейчас поймешь. Надень маску. — Риль протянула ему кусок вышитого сатина.

Баулик покорно нацепил ткань на лицо и завязал тесемочки.

— Магическая? — спросил он.

— Да. Погоди. Не

мешай мне.

Покорно вздохнув, монах встал и отошел подальше, к зарослям крапивы. Тем временем Риль сложила ладони лодочкой и, опустив голову, что-то зашептала. Потом выкрикнула несколько звенящих непонятных слов. Воздух перед ней оплыл, обнажая режущий глаза прямоугольник.

— Идем, — сказала она, протягивая монаху руку. — Смотри только вниз.

Баулик внутренне сжался, но ничего особенного не произошло. На мгновение солнце погасло, а потом вспыхнуло куда ярче прежнего. Под ногами зашуршал сероватый песок.

— Прибыли, — объявила Риль.

— Теперь куда? — спросил Баулик, затравленно оглядываясь.

Здесь господствовал ветер. Он налетал жаркими порывами, обжигал и царапал кожу, забирался под одежду.

— Прямо.

— Глаза болят, — пожаловался монах несколько минут спустя. — И слезятся.

— А у меня, можно подумать, не болят.

— Ну, у вас там примеси всякие эльфийские. В крови. Риль угрожающе зарычала:

— Если тебя что-то не устраивает — можешь вернуться.

— Пешком, что ли?

— Как угодно. Это, знаешь ли, твои проблемы.

— Нет.

— Что — нет?

— Я не могу вас бросить здесь одну! — Он выпятил грудь.

— Спасибо.

— Ах, не за что. Я всего лишь следую заветам Отца нашего Непостижимого, озаряющего светом своим весь мир бесконечный, населенный существами Ему покорными, и ласковыми, и кроткими. Ибо Он есмь тепло, Он есмь пламя, Он есмь жизнь, — забормотал Баулик, ускоряя шаг.

На первый скелет путники наткнулись минут через пятнадцать. Он лежал на ребристом песке — изъеденный, жалкий, — широко раскрыв беззубый рот. Чуть поодаль валялся полузасыпанный резной посох.

— Кто он? — испуганно спросил монах.

— Понятия не имею. Судя по всему — человек.

— Но что с ним?

— Он умер. По-моему, это очевидно. — В голосе Риль прозвучали такие странные нотки, что Баулик предпочел заткнуться.

Они перебрались через серповидный бархан и остановились. Вокруг царили смерть и разрушение. Повсюду виднелись обломки камней, коряги, человеческие кости. Костей было особенно много — маленьких и больших, почти целых и изломанных, словно здесь погиб несчетный полк солдат. Но не на черепа и не на остатки когда-то величественных стен смотрел монах.

Посредине бывшего оазиса росло огромное уродливое дерево. Его корни цепко впивались в иссушенную почву, а голые колючие ветви тянулись к стоящему в зените солнцу. Густые капли смолы стекали по стволу, срывались с сучьев на землю.

— Отец Непостижимый…

Дерево вызывало страх, Панически хотелось развернуться и бежать, бежать прочь, чтобы только не видеть этого жуткого силуэта на фоне белесого неба.

— Что это? — прошептал Баулик, уже подозревая истину.

— Это он. Тробан Присс, письмоводитель, — одними губами ответила Риль.