Чтение онлайн

— Да ну, чушь. Дешевая мистика.

— Сам ты дешевая мистика, это нормальная работа с сознанием обывателя. Власть лепит иконы, народ влюбляется, обычный процесс. Потом, когда одна икона наскучит, ему дадут новую. Главное не выпускать процесс из-под контроля. Обновлять иконостас, иначе скука сгложет. Отсутствие реальных ценностей обязывает к изобретательности. Новое время, новые герои, и так до бесконечности. При этом подсовывать что-нибудь стоящее совершенно необязательно.

— А я все-таки считаю, что бороться надо прежде всего с реальностью, — упрямо гнул свое Сатир.

— Упертый ты товарищ, аж завидно иногда, — подал голос Иван, по прозвищу Бицепс.

Кличка прилипла к нему из-за редкой худобы и полного отсутствия мускулатуры. — С реальностью вообще нельзя бороться. Она такая, какая есть, и она за пределами нашей досягаемости. Можно только готовить появление той или иной реальности. Все остальное бесполезно. Подумай сам, очень трудно менять форму взрослого дерева, зато его можно легко гнуть, пока оно молодое и гибкое. Ладно, остальные-то что думают, давайте высказывайтесь. Нечего по углам отсиживаться.

Остальные в основном согласились с тем, что памятник необходимо уничтожить.

Их было человек десять, и они составляли боевую группу, которая поставила своей задачей приближение революционной ситуации в стране. Идеологического единодушия среди них не было. Кто-то был анархистом, кто-то коммунистом, чьи-то взгляды вообще трудно было свести к единой идее. В дальнейшем это могло бы привести к расколу, но на данном этапе борьбы в группе царило относительное согласие, поскольку образ врага сложился довольно четко. У всех было полное неприятие капитализма и официальных партий. В свое время Бицепс и Белка вступили в компартию, но, увидев, что сейчас это такое болото, на котором ничего не вырастет, сожгли на помойке свои партбилеты и умерли для любых легальных действий и партий.

Единственной фигурой, выпадавшей из общего ряда, был Сатир. Он вообще считал, что совершенствование всего человечества или хотя бы одной нации путем социальных и идеологических мер невозможно. Он верил, что духовно совершенствоваться можно только в одиночку, в крайнем случае, маленькими группками. В буддизме это называется, кажется, путем большой и малой колесницы. Так вот, в путь большой колесницы он не верил. К тому же, считал, что бессмысленно скопом ставить людей на какой-то путь, не спросив их о том, хотят ли они, да и могут ли, идти этим путем. Присутствие его на этой поляне объяснялось исключительно тем, что ему нравились собравшиеся здесь люди. В них чувствовалась жизнь, они хотя бы двигались, и плевать на то, что он не верил в то, что их усилия дадут результат. Остальные же, с кем он встречался во время скитаний по ночным клубам, подвалам, музеям и сквотам, вообще ни к чему не стремились. Только активно впитывали рекламные лозунги, мечтали заработать миллион и старались походить на модных персонажей. Сатир же любил жизнь настоящую, а не этот процесс спокойного, сытого умирания, одобренный большинством.

Причиной разгоревшегося на сей раз спора послужил памятник Николаю II, которого недавно причислили к лику святых. И хотя стоял он совсем не в центре города, да и народу-то был не особо интересен, тем не менее, его сооружение задело всех за живое.

— Идиотизм! Человеку, раздавившему мирную демонстрацию, виновнику расстрелов на Ленских приисках, да и вообще бездарному царю, который только и умел, что дрова рубить, ставят памятник! Причём до этого снесли памятники Ленину и Дзержинскому! Ну, если вы такие уж гуманисты, так хоть никому не ставьте, но нет же… — бесилась Серафима.

Сатир обожал разрез ее глаз и в мужской компании иногда говорил, что обязательно попробовал бы завести с ней роман, но подчас просто боится ее. До нее каким-то образом

дошли его слова, на что она заявила, что Сатир правильно боится.

Сейчас все молчали, так как понимали, что Сатир слишком многое знает и умеет, чтобы его мнение можно было оставить незамеченным. Он один из немногих в группе более или менее разбирался в подрывном деле, кроме того, был чертовски хитер и имел потрясающий нюх на опасность. Выполнять такое серьезное дело без него было бы неразумно. Поэтому собравшиеся молчали и ждали, к чему же все-таки склонится его мнение.

Предмет всеобщего внимания, чувствуя сосредоточившиеся на нем взгляды, немного картинно закурил сигарету (он редко мог отказать себе в желании порисоваться, особенно сейчас, перед своим узкоглазым объектом обожания) и проговорил:

— Ладно, оставим умствования. Я хочу спросить одно: Белка, ты собираешься провернуть это дело, поскольку веришь в то, что говоришь, или тебе просто хочется взорвать что-нибудь? М-м? Ответишь?

Все напряглись, зная, что Сатир иногда чует вранье даже раньше, чем оно произнесено.

— Отвечу, отчего не ответить хорошему человеку. Во-первых, я действительно верю в то, что говорю. Это раз. Второе. Хочу ли я еще и просто взорвать что-нибудь?

Она выдержала паузу, оглядела собрание, а потом тихо и просто сказала:

— Да.

Раздались тихие смешки и шепот. Но все понимали, что это, по крайней мере, чистая правда.

Большинство революционеров знало, что даже в глубоком розовом детстве она была очень боевым ребенком. И прозвище Самострел получила за то, что постоянно возилась со всяческими стреляющими приспособлениями — рогатками, духовыми ружьями, пистолетами, самострелами, луками и прочей чепухой такого рода. Из тира могла не выходить часами, клянча у взрослых пульки. Когда ее родители узнали, что она в шесть лет выигрывает деньги, стреляя на спор со взрослыми мужиками, то устроили ей хорошую взбучку, что, впрочем, не сильно помогло. Она продолжала ходить в тир и удивлять всех своей нечеловеческой меткостью, только тир выбирала теперь подальше от дома.

Услышав столь откровенное признание, народ закачал головами, зашевелился, зашуршал.

— Зато честно, — послышалось из тени.

Когда все снова стихло, она спросила:

— Ну, и что из этого?..

Сатир снова собрал на себе внимание аудитории.

— Черт с вами, памятник, так памятник, — чуть громче, чем треск костра, проворчал он.

Белка в восторге хлопнула его по черной блестящей спине:

— Не мальчик, но муж!

Тот лишь улыбнулся, искоса взглянув на нее. В пламени костра блеснули искрами его глаза.

Взрыв назначили на конец октября.

В дачном домике было темно, лишь маленькая свечка на столе освещала вокруг себя небольшой круг, как островок в океане мрака. Там и тут из темноты, словно скалы и рифы из черной воды, проступала нехитрая дачная мебель — стол, шкаф с одеждой, полки на стене, кровать со вздыбленным, как девятый вал, одеялом. На островке света умещался край стола и детская коляска, закрытая марлей от комаров. В коляске, тихо посапывая, спал ребенок. Еще недавно он плакал и капризничал, так что матери пришлось вставать и качать его. Сейчас она сидела на лавке, ухватившись за ручку коляски и боролась с вязкой дремотой. Время было позднее, усталость взяла своё и женщина заснула. Свеча медленно оплывала, скатываясь прозрачными восковыми слезами на блюдце, в котором стояла. Фитилек еле заметно подрагивал. Где-то за окном предостерегающе свистела ночная птица.