Подкидыш

Зайку, бросила хозяйка. Под дождем, остался зайка. Со скамейки слезть не мог, Весь до ниточки промок…

(Агния Барто)

Судя по подслушанному однажды разговору взрослых, мою биологическую мать, смыло водой из бочка в туалете. Во всяком случае, до определенного момента, я воспринимал это на полном серьезе. И с некоторой опаской посещал это заведение, боясь повторить ее судьбу. Позже

меня, разумеется просветили в том, как все на самом деле произошло, но некоторое недоверие к туалетным комнатам, сидело во мне еще довольно долгое время. Как оказалось, в те времена, женщины ложась в родильный дом, сдавали главному врачу свои документы, и выписывали их после родов, только в том случае, если они предъявляли метрики, то есть оформленное свидетельство о рождении, на своего ребенка. При наличии отца, сделать это было достаточно просто, при его отсутствии, матери, приходилось делать это самостоятельно. Главный врач выдавал ей справку, она шла в ЗАГС, и там ей выписывали положенный документ. И только после его предъявления, ее выписывали из родильного дома, и возвращали все положенные документы.

Именно так, вроде бы произошло и с моей матерью. Она оформила свидетельство о моем рождении, получила свои документы, и пока ребенка готовили к выписке, вышла на пять минут в туалет, откуда благополучно «смылась» через приоткрытое окно в неизвестном направлении. Самое интересное, что свои документы она забрать успела, а свидетельство о моем рождении, так и осталось валяться на полу, возле прикроватной тумбочки. Как оказалось, мамаша, умудрилась подгадить и здесь, вписав в строку родители, полное имя моего отца, и поставив прочерк в том месте, где должно было находиться имя матери.

В общем-то подобные записи, но в отношении отца, в шестидесятые годы, было вполне обычным делом. Мало ли, или отец умер, или же оказался неизвестен, но так или иначе, прочерк в графе указывающий на отцовство, был пусть не частым, но вполне обыденным явлением. Но, чтобы было наоборот, такого не случалось. Впрочем, все бывает впервые. Оказалось, что отделом ЗАГС, в районе расположения родильного дома, заведовала женщина из местных, которая и сама-то едва говорила по-русски, хотя и считалась грамотной. И когда моя биологическая мать подала ей заявление с указанными в нем данными, она просто перенесла все это в метрики, не особенно задумываясь о том, как могло произойти так, что у ребенка есть отец, но отсутствует мать. Мало ли какие у русских причуды?

В роддоме, тоже не особенно приглядывались к документу, отметив лишь в журнале о рождении Семена Альбертовича Вагнера, и указав номер свидетельства о рождении. Уже после того, как мамашку благополучно «смыло водой из бачка унитаза», то есть, когда она исчезла в неизвестном направлении, оставив меня в стенах родильного дома, обратили внимание на запись в «забытом» документе. Но было, наверное, уже поздно, или скорее все это воспринялось как анекдот, а может никому не было дела до оставленного «человеческого детеныша», и все оставили как есть.

Много позже выяснилась еще одна причина. Хотя это уже сугубо мое мнение. Дело в том, что Альберт Фридрихович Вагнер, в те годы возглавлял Политехнический институт, и связываться с ним, намекая на неожиданное отцовство никто не захотел. Впрочем, я думаю, он даже не догадывался об этом, или предпочел сделать вид, что не сном ни духом. Тем более если следовать известной поговорке о том, что жены со временем стареют, и только студентки второго-третьего курса остаются вечно молодыми, становится понятным, что таких соискательниц, прошедших через его ласковые руки, не один десяток. И наверняка столько же новоявленных наследников. А помогать, или хотя бы признавать любого из них, значило вносить разлад в собственную семью, и рушить карьеру. Ведь жена же не станет молчать об этом, а это значит, что все его измены, станут известны. Вы думаете мало кандидатов на подобную должность? Сожрут и даже на заметят. Так что лучше не подавать вида, да и не было этого в планах.

Как бы то ни было, на мне это никак не отразилось, разве что, у некоторых иногда оказывался несколько длинный язык, и меня пробовали дразнить. Но быстро успокаивались. Не мудрено, однажды я увидел своего отца, того, который был записан у меня в свидетельстве, в качестве матери, и понял, встретив такого в темном переулке вечером, вполне можно остаться заикой, на всю

оставшуюся жизнь. И я в общем-то пошел статью именно в него. Вымахав так, что за спиной частенько слышались шепотки — Медведь косолапый, Слоняра, Шкаф, и им подобные. Как бы, то ни было, все эти шепотки ими же и остались, а после начала учебы, за мною закрепилось постоянное прозвище — Немец. Наверное из-за фамилии, а может и из-за того, что немецкий язык, преподаваемый в стенах приюта, в качестве иностранного, давался мне необычайно легко. И это прозвище, до самого выпуска из стен приюта, так за мною и числились. Хотя по всем документам, я проходил именно как русский. Впрочем, как говорят, бьют по морде, а не по паспорту. Мне разумеется тоже доставалось, но чаще всего, все же другим. И хотя в нашем приюте все держалось на строжайшей армейской дисциплине, драки все же происходили. И воспитатели, нередко даже поощряли их, правда в пределах нормы, то есть так, чтобы не до полусмерти.

Вдобавок ко всему, жили мы не по понятиям, как это случалось в других детских домах, а по «Общевойсковому Уставу Советской Армии». Почему? Спросите вы, а все просто. Дело в том, что наш детский дом, носит имя героя Великой Отечественной войны, узбекского генерала Сабира Рахимова. Вот кому-то в голову, при организации этого детского дома, и пришла идея, совместить приятное и полезным. В итоге, не скажу, что было очень приятно, но полезное перевешивало все минусы, как я начал понимать в дальнейшем.

В качестве наших воспитателей, руководства и даже школьных учителей, выступали отставники-офицеры, во-первых, прошедшие всю войну, во-вторых, многие из них, воевали под командованием прославленного генерала. И тем самым старались воспитывать молодое поколения, в духе защитника Родины. Из полезного было еще то, что в отличии от всех остальных приютов, мы находились на балансе, Советской Армии, и снабжались по ее нормам. С одной стороны, конечно мечталось о чем-то более ярком, но с другой, солдатская форма, хоть уже и старого образца, выделяемая для воспитанников с многочисленных складов длительного хранения, была не в пример, прочнее той одежды, которую получали воспитанники обычных приютов. И хотя нас, за глаза и называли «Армейским инкубатором», форма, что нам выдавалась, была куда практичнее всего того, что получали приюты, находящиеся на попечении народного образования и отделов опеки. Мало того, зимой, хоть в Ташкенте редко термометр опускался на много ниже нуля, ходить в армейских ватниках было куда, как теплее скромных демисезонных слегка подпревших, и вышедших из моды, пальтишек, выдаваемых в других приютах. Не говоря уже о том, что в то время, как в обычных приютах щеголяли в парусиновых тапочках, мы ходили в военных кожаных полуботинках, и кирзовых сапогах. А на праздники, каждый из нас надевал костюм, пусть и серо-зеленых армейских тонов, но именно костюм, с галстуком, который учились носить со школьного возраста. О питании не стоило и вспоминать. Снабжение шло по солдатским нормам, и уж если этого хватало совершеннолетним парням, то что уж говорить о детях, получавших точно такие же порции, что и восемнадцатилетние парни.

Учитывая военную специфику нашего приюта, жили мы по «Общевойсковому уставу». Разумеется, он был несколько изменен в угоду, нашему возрасту, но основные правила оставались неизменными. Да и офицеры-отставники, во всю пропагандировали образ жизни советского офицера, из-за чего, больше половины, каждого выпуска, нашего детского дома, ежегодно отправлялись поступать в военные училища. Кстати, забыл сказать о том, что наш приют был чисто мужским. Ни одной девочки или женщины в стенах детского дома не находилось.

Наши преподаватели в школе, хоть и не имели педагогического образования, но давали предметы в силу своих, профессиональных навыков. Например, математику, преподавал офицер артиллерист, который с легкостью производил в уме, такие сложные вычисления, что порой задумывались о встроенном у него в голове арифмометре, тем более, что и его самого звали Феликс Владимирович. Если в обычной школе преподавали иностранные языки на отвяжись, и указание в анкете «Читаю со словарем» было высшим достижением, то у нас, немецкий язык, преподавал бывший армейский переводчик, дошедший в войну до Берлина, и поговаривали, что он, даже участвовал в Нюрнбергском процессе, и иначе, чем — «Язык Вероятного Противника», этот предмет, никогда не назывался. Соответственно и точно так же и требовалось его знание.