Подкидыш севера

Свадебное платье душило.

Айрин де Мортен стояла перед высоким зеркалом в своих покоях и смотрела на незнакомку, которая смотрела на неё в ответ. Белый шелк, расшитый серебряной нитью, струился до самого пола, но не было в этом наряде ни легкости, ни торжества — только тяжесть, словно саван, сшитый наспех для похорон заживо погребенной.

— Миледи, вы позволите затянуть корсет чуть туже? — тихо спросила горничная, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Платье сидит... свободно.

— Оставь, — ответила Айрин, и собственный голос показался ей

чужим. — Мне нужно дышать.

Горничная присела в реверансе и отступила к двери, явно испытывая облегчение от того, что можно уйти. Айрин не винила её. Последние недели в доме де Мортенов все ходили на цыпочках, говорили шепотом и старались не попадаться на глаза молодой госпоже, чья жизнь была продана за молчание короля.

Она коснулась кружевного ворота, провела пальцами по жемчужным пуговицам на запястьях. Каждая деталь этого наряда была выбрана не ею, а придворными портнихами, получившими приказ одеть невесту «соответственно её новому положению». Положение герцогини Стормград, жены человека, чьё имя в столице произносили не иначе как с презрительной усмешкой или суеверным страхом.

Лейф Стормград. Опальный герцог Севера, медведь в человеческом обличье, дикарь, явившийся ко двору только затем, чтобы засвидетельствовать свою покорность королю Эдварду. Айрин видела его лишь однажды, мельком, во время той унизительной аудиенции, когда её отец, ещё не знавший о предательстве, представил дочь как возможную фрейлину для королевы. Герцог стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и смотрел на неё так, словно она была пустым местом. Один короткий взгляд холодных серых глаз — и он отвернулся, потеряв интерес.

Теперь этот человек станет её мужем.

Айрин стиснула зубы, сдерживая рвущийся из горла истерический смех. Мужем. Словно в этом браке было хоть что-то от священного союза. Словно за этим не стояла грязная сделка, от которой разило предательством сильнее, чем от застенков, где сейчас томился её отец.

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло лицо короля Эдварда — улыбчивое, добродушное, с ямочками на щеках, которые так обманывали тех, кто не знал его истинной натуры. Он принял её в своём кабинете три недели назад, когда приговор уже был подписан, а плаха для лорда Мортена — выбрана и наточена. Айрин пришла просить о помиловании. Она упала на колени, не заботясь о гордости, о приличиях, о том, как это выглядело.

Король выслушал её молча, поигрывая перстнем на пальце. Потом вздохнул — почти отечески, почти сочувственно.

— Дитя моё, — сказал он, и от этого обращения у Айрин похолодело внутри. — Ваш отец виновен. Улики неопровержимы. Но... я могу проявить милосердие.

Она подняла голову, не веря своим ушам.

— Милосердие, ваше величество?

— Да. — Король откинулся в кресле, разглядывая её, как торговец разглядывает лошадь на ярмарке. — Герцог Стормград вскоре возвращается в свои северные земли. Ему нужна жена. Достойная, благородного происхождения, способная... смягчить его дикий нрав. Вы подходите идеально.

Айрин не сразу поняла. А когда поняла, почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Вы предлагаете мне... выйти замуж за него?

— Я не предлагаю, леди Айрин. — Улыбка короля стала шире, но глаза остались ледяными. — Я даю вам выбор. Либо вы становитесь герцогиней Стормград

и уезжаете на Север, либо ваш отец взойдёт на эшафот через неделю. А вместе с ним — ваш брат, который, как мне докладывали, был замешан в заговоре не меньше отца. И ваша мать, увы, не перенесёт позора. Вы же не хотите остаться совсем одна, правда?

Она хотела закричать, что это не выбор, что это шантаж, что она скорее умрёт, чем согласится. Но слова застряли в горле, потому что перед глазами стояло лицо отца — благородного, гордого, сломленного пытками, но не сломленного духом. И лицо младшего брата, которому едва исполнилось шестнадцать, который ещё вчера мечтал о рыцарских турнирах.

— Я согласна, — прошептала она.

Король кивнул, как будто она подтвердила очевидное.

— Мудрое решение. Свадьба через три недели. Герцог будет уведомлён.

Айрин вышла из кабинета, не чувствуя ног. Только у дверей, когда стражники закрыли за ней тяжёлые створки, она позволила себе прислониться к стене и закрыть лицо руками.

Она продала себя. Продала свою жизнь, своё тело, свою свободу — за жизни семьи. И, возможно, за их презрение, потому что отец никогда бы не одобрил такого унижения, а брат... брат был слишком юн, чтобы понять.

Теперь, три недели спустя, стоя перед зеркалом в белом платье, она уже не плакала. Слёзы высохли, оставив после себя пустоту и ледяное спокойствие. Она сделает то, что должна. Сыграет роль послушной невесты, укроет свою ненависть под маской безразличия, а потом, на Севере, найдёт способ выжить. И, если повезёт, — способ отомстить. Не королю, нет — он слишком высоко. Но человеку, который согласился стать её тюремщиком, который смотрел на неё, как на пустое место, и который теперь получит её в жены, — ему она не простит.

Раздался стук в дверь.

— Миледи, пора. Карета ждёт.

Айрин расправила плечи, в последний раз посмотрела на своё отражение и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

– --

Часовня при дворце была заполнена людьми, но Айрин почти никого не различала. Она шла по проходу, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, жалостливых, насмешливых. Где-то впереди, у алтаря, стоял человек, которого она ненавидела всей душой, не зная о нём почти ничего. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не спотыкаться, не показывать страха, не показывать слабости.

Шаги отдавались в тишине, нарушаемой лишь шорохом шелка и приглушённым шепотом придворных. Айрин чувствовала, как горят щеки, как дрожат руки, сжимающие букет белых роз — ещё одна насмешка судьбы, символ чистоты и невинности, которые ей предстояло отдать человеку, согласившемуся на эту сделку.

Она подошла к алтарю и впервые за всё время осмелилась поднять глаза на своего будущего мужа.

Герцог Лейф Стормград был выше, чем ей помнилось. Широкоплечий, облачённый в чёрный бархат, расшитый серебряным волчьим гербом, он возвышался над ней, как скала. Его тёмные волосы были небрежно откинуты назад, открывая суровое лицо с резкими чертами — тяжёлая челюсть, прямой нос, глубоко посаженные серые глаза, которые сейчас смотрели на неё с выражением, которое Айрин не могла расшифровать. Не презрение, нет — скорее холодная отстранённость, как будто она была не живым человеком, а предметом мебели, который ему предстояло перевезти.