Чтение онлайн

он с холодом. Однажды так вымотался этим одеванием и переодеванием, что до

срока закрыл мельницу.

Дул сильный ветер, мело. В снежной замяти ничего не было видно. Не

виден был даже церковный купол; в гуле и свисте вьюги гасился собачий лай.

Стоя у мельничного дышла - длиннющего бревна, чтобы с помощью "козла"

поворачивать мельницу, сообразуясь с направлением ветра, отец и мош Петраке

решали, в какую сторону пойти. Вспомнили, сколько раз поворачивали

мельницу,

сколько и куда дул ветер, пригляделись, как поставлено ими дышло, и в конце

концов порешили, что будет вернее, если идти в плоскости этого направляющего

бревна. Отец прикрыл меня полой своего тулупа, ворча:

– Не мог поспать дома на теплой лежанке?! От чертенят, что ли,

научился шляться по ночам по такой погоде? Теперь иди дрожи как цуцик и

помалкивай!

Добродушно отчитывал меня до тел пор, пока не дошли до высоченных

сугробов снега у телеграфных столбов. Первым на них наткнулся мош Петраке.

Пораженный таким открытием, ахнул:

– Не зря, видно, вспомнились черти. Они нас попутали. Мы ведь идем

совсем в другую сторону!

– Черт сначала Отбил нам с тобой память, бадя Петраке! - отозвался

отец.
– Мы забыли, что повернули мельницу еще раз, и дышло своим чертенячьим

хвостом указывало нам, дуракам, дорогу в сторону от села!...

– А говорили, что на нашей мельнице нет чертей?! - пискнул и я,

коченея от холода.

– И ты прицепился, как репейник!
– шуганул на меня отец.
– Показал бы

я тебе, где черти ночуют!..

Наткнувшись на чье-то гумно со стожком сена, согрелись там малость и

повернули обратно, теперь уже взяв верное направление к селу.

Я не рассердился на отца за его брань. Под отцовским тулупчиком мне

было тепло, а отец к тому же рассказывал мош Петраке интересную историю,

приключившуюся с ним во время одной зимней поездки. Повествовал о том, как

сбился с дороги и всю ночь крутился на санях на Ходжинештском холме. А когда

рассвело, то оказалось, что мучил он лошадей на одном и том же месте, на

меже, отделяющей наше поле от Ходжинештского. Слушая, мош Петраке

поддакивал. В зимнюю непогодь, уверял он, по ночам хозяйничают бесы. Это они

всюду крутят своими, хвостами и путают людей, сбивают их с дороги, в

особенности на межах, разделяющих селения: ведь там ничейная земля, нечистые

духи и захватывают ее. Там никто их не потревожит...

– А ты что так жмешься ко мне, сынок? Аль соскучился? Или очень уж

любишь отца?!
– весело вскричал мой родитель, когда, приближаясь к дому, мы

шли мимо могил на кладбище. - А может, струсил, как Тудос

Врабиоюл-Воробей?..

Может, и ты видишь покойника с цигаркой во рту?

Отец продолжал смеяться, когда мош Петраке уже открывал наши ворота. Но

я все еще крепко держался за отца и все поглядывал назад.

С тех пор будто не так уж много времени прошло, а как все изменилось!

Непохожей стала на прежнюю наша мельница. Сильно постарел мош Петраке. Он

водил меня по диковинному ресторану, украшенному коврами и дорожками,

столами со старинными подсвечниками, в гнездах которых торчали претолстые

свечи. Глиняные и деревянные кувшины, горшки и тарелки висели на стенах. На

некоторых столах лежали подносы и блюда с плациндами. Вместо стульев повсюду

были расставлены бочоночки днищами вверх, то есть на попа. Солонки были

выточены из дерева в форме козликов, похожих на те, что помогали

поворачивать нашу мельницу.

Сопровождаемый мош Петраке, я поднимался наверх, к засыпному ковшу. Но

то был не ковш, а его бутафорское изображение из легких дощечек. Тут вокруг

главного мельничного колеса с его ощеренными зубьями опять расставлены

столы. И возле жерновов тоже. Были понатыканы всюду, где отыскивалась хотя

самая малая площадка или находился свободный уголок. В общем, настоящий

двухэтажный ресторан, каковой увидишь далеко не в каждом городе. И при всем

при этом - ни души. Пустой, как каса маре или музей без посетителей. Зато

верхний этаж был отличным наблюдательным пунктом. Я стою там, осматриваю

окрестности, и куда б ни глянул - везде ровные ряды совхозных виноградников.

Ряды, ряды, ряды. Голова кружится от них, в глазах пестрит. Бегут в

бесконечную даль белые столбики с подвязанной к ним лозой. Бегут,

раскинувшись шпалерами от края и до края. Бегут, бегут, как строчки

раскрытой перед тобой огромной книги, которую надо еще прочесть. Бегут...

3

В дни моего вынужденного безделья и бесцельного прохаживания по селу я

сравнительно быстро пригляделся ко всему, глаз свыкся с новшествами и как бы

уж и не замечал их. Однако новость за новостью приходили отовсюду. Так,

тетка Аника, супружница тишайшего бади Василе, заглянувши к нам, обратилась

к моему отцу с неожиданным вопросом:

– Вы, бадица Костя, уж, наверное, знаете, почему захотели отравить

Сулака? [Николае С у л а к - популярный молдавский эстрадный певец.]

– Кто хотел его отравить?
– вытаращил глаза отец.