Под сенью Дома Блэк...
Шрифт:
Глава 13
Кабинет отца время не затронуло. Все осталось, как было. Массивный деревянный стол, глубокие кресла, гобелен на стене с вышитым гербом семьи Блэк, ковер на полу... разве что иного цвета, что остался в моей памяти. Видно сменили уже после моего бегства.
А так, все тоже... до последней черточки.
Даже лист пергамента лежал на столе, а рядом открытая чернильница, в которой уже давно засохли чернила, и пушистое перо. И это создавало стойкое чувство, что хозяин кабинета, отложил перо, только что вышел вон. Стоит помедлить и откроется дверь, впуская отца...
Но, конечно, это совсем не так.
Какого
Обвожу взглядом кабинет и натыкаюсь... на розги. Надо же, стоят. Все детство стояли и теперь стоят в специальной подставке. Рядом с простой, деревянной лавкой. С которой, как не трепыхайся, не слезешь, не отлипнешь... долгие, мучительно-унизительные пятнадцать минут.
Воспоминания поглотили меня...
Голая кожа неприятно липнет к жесткой, деревянной лавке. Коленки больно упираются в лавку, но я прекрасно знаю, что это просто неудобство. Настоящая боль очень скоро обрушиться на меня, с размаху, со свистом, врезаясь в тело, прорывая кожу до крови... а потом длинные, кровавые отметины вспыхнут болью, нальются пухлыми, болезненными рубцами...
В горле, от предстоящего, гадостно сухо. Я прячу лицо, между вытянутых рук, невольно вслушиваясь в каждый звук. Отец же не торопится. Ждет, пока я прочувствую, каждой клеточкой, страх перед наказанием. Демонстративно резко взмахивает розгой, рассекая звонко воздух, и я испуганно, совершенно невольно, вздрагиваю. Раньше, будучи младше, я пытался выпросить прощение, но теперь я прекрасно знал, что наказание уже не отменят.
Первый удар - как не ждешь, - обрушивается неожиданно, выбивая дух. Я вздрагиваю всем телом и крик застревает в горле. Да и первый удар отнюдь не такой болезненный, как последующие. Это скорее проба пера. Второй сильнее, третий жестче, на четвертом на глаза наворачиваются слезы и терпеть уже труднее, на пятом невыносимо, на шестом срываюсь на крик...
Отец бьет молча, размеренно, с одинаковой силой, но с каждым ударом боль все сильнее и сильнее. На пятнадцатом реву в голос, но это не останавливает отца. Ведь наказание не дошло даже до середины, и я это тоже прекрасно знаю. На двадцатом я уже и не пытаюсь прятать мокрое от слез лицо и сдерживать крики, срывающиеся на крик. В ушах до сих пор стоит безжалостный свист розги и заикающийся голос Реджи, ведущего счет ударов.
Редж до обморока боялся крови и боли. По крайней мере, в детстве, и родители опасались наказывать его розгами. Почему-то опасались, что это его, в отличии от меня, сломает и сделает трусом. Зато заставляли присутствовать на моих порках и вести отчет ударов. Но и этого ему хватало сполна. После этого он вел себя еще примернее и родители были довольны его поведением, а я... вполне оправдано чувствовал жгучую обиду.
И я даже мечтал о том, когда его все же выпорют розгами. Представлял, как он будет визжать от ужаса и как девчонка, падать в обморок. Да, я мечтал увидеть это, но... был уверен, что этого никогда не случится.
Если вспомнить, то не часто отец меня наказывал. Раз в два-три месяца и только за особо тяжкие прегрешения. Зато розги стояли в кабинете всегда, когда отец приглашал нас в кабинет для еженедельной беседы о нашем поведении. Мы должны были припомнить каждый день и оценить свое поведение, свои прегрешения и сказать, что мы делали не как должно и раскаиваемся ли в них.
Когда ты стоишь навытяжку перед столом, а у стены, у лавки, видишь розги... это
А в школе были отработки за невыполненное домашнее задание, за драки, за шутки над однокурсниками... Просто отработка! И я точно знал, что ни один взрослый не посмеет меня ударить, чтобы я ни сделал.
Школа - это счастье.
Школа - это свобода.
Там я мог позволить себе все.
Родители это поняли только на мой третий год обучения. Но к тому времени было уже поздно что-то менять. Я уже их ненавидел, мечтал уйти от них. На каникулах я всеми правдами и неправдами оставался в школе на каникулы или отправлялся в гости к Джею. Его родители всегда по доброму относились ко мне. И, кстати, они никогда не били Сохатого...
Как же я мечтал быть их сыном!
Сколько лет прошло с тех пор...
Передернув плечами, подошел к окну и закурил сигару, обнаруженную на столе в серебряном портсигаре. Сигары, как и кабинет, замечательно сохранились...
На шестом курсе я был совершенно счастлив. Свобода от семьи кружила голову, и мне не так хотелось "развлечься". Вернее не хотелось, пока мелкий Лестрейндж, верный дружок Реджи и Барти Крауча, не обозвал меня прилюдно предателем крови, изменщиком, подлизывающимся к Поттерам, что из жалости...
Что он мне наговорил, я уже и не припомню, но злость накрыла меня с головой. И вспомнилось "воспитание" отца. Я мнил себя взрослым, а эта мелочь, аж на три года младше меня, чуть выше моего локтя, смеет вякать на меня?
Пустой коридор был большой удачей. Схватить за шиворот, выворачивая руку мелочи с палочкой, слегка пристукнуть об стенку и затащить в тайный ход - дело пары минут.
– Дома мало били?
– прорычал я щенку, молча дергающемуся в руках.
– Я тебе устрою сейчас... Не учили взрослых уважать? Да?
– Пусти, ублюдок!
Зажать меж колен голову рыжего, тощего мальчишки, сдернуть с извивающейся задницы штаны и сильно шлепнуть бледную ягодицу ладонью. Так, что остается отпечаток.
– Ты ори сильнее, - процедил я над ним, - чтобы тебя услышали профы. Пусть увидят тебя с голой жопой!
Рыжий заткнулся, но вырываться не перестал. Мне шестнадцать, ему тринадцать - весовые категории не те. Форменный ремень удобно лег в руку, и я с огромным удовольствием замахнулся и вдарил ему со всей силы. Вспыхнувшая красная полоса по тощим ягодицам и невольный вскрик мальчишки сорвали тормоза, последние, какие были. Правда, больше, как я ни старался его "приласкать", он голоса не подал. Вцепился мне в ноги, судорожно сжимая пальцы, поджимал попу, стремясь уйти от удара, но молчал. Не знаю, сколько я его бил, но остановился я только, когда весь взмок от пота. Ремень был измочаленный, ягодицы Лестрейнджа были почти лиловыми и местами была прорвана кожа до крови.
Я отпустил его и он, жалкой кучкой, привалился к стене. Что-то заставило меня за волосы задрать ему голову.
Искусанные в кровь губы, лицо мокрое от слез...
– Сам виноват, - бросил я, отпуская его и чувствуя на секунду сожаление.
– Сам полез! Можешь папочке нажаловаться! Или мамочке... ах да... у тебя же только старший братик.
– Ненавижу!
– Да ради Мерлина, - фыркнул я.
Я так и оставил его там, в том потайном ходе. Ничего, мальчишка нашел выход, а о порке никому не обмолвился. Видать побоялся, что школа будет обсуждать его голую избитую попу.