Чтение онлайн

Я торопливо хватаюсь за джинсы, натягивая их, морщась от боли, которая вспыхивает в бедре при движении. Ткань цепляется за бинт, и я тихо шиплю, но продолжаю, стараясь не смотреть на него. Как я могла забыть? Репортёр, который должен быть смелым, уверенным, а я — жалкая, запинающаяся, неспособная даже вовремя одеться.

— Почему ты притворялся? — выдавливаю, наконец застегнув пуговицу, но мой голос дрожит, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. Я ненавижу это. Ненавижу, что он видит меня такой — слабой, растерянной, всё ещё цепляющейся за прошлое, которое, может, существует только

в моей голове.

Артём поворачивается, всё ещё держа полотенце. Его серые глаза смотрят на меня, и на секунду мне кажется, что в них мелькает что-то — сожаление, может быть? Но потом его лицо снова становится холодным, как стерильные стены этого кабинета.

— Притворялся? — переспрашивает он, и в его голосе есть лёгкая насмешка, но она не злая, скорее усталая. Он бросает полотенце на стол и скрещивает руки. — Лен, я врач. У меня тут десятки пациентов в день. Ты правда думаешь, что я могу остановиться и... что? Придаться воспоминаниям?

Его слова режут, как скальпель, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Он помнит, но говорит так, будто это ничего не значит. Будто я — просто пациентка, а тот подвал, те слова, те взгляды — всё это было мелочью, которую он давно выбросил из головы. Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня.

— Рана заживает нормально, — говорит он, беря планшет со стола и листая записи, будто наш разговор уже окончен. — Приходи через два дня. Если боль усилится, звони в регистратуру. И не нагружай ногу.

Я смотрю на него, не веря. Он уходит от ответа. Опять. Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, и я хочу закричать, потребовать, чтобы он объяснил, что значили те дни, что значила я для него. Но вместо этого я молчу, потому что чувствую себя дурой — дурой, которая забыла натянуть джинсы, дурой, которая приехала сюда за ответами, которых он не хочет давать.

— Артём, — шепчу я, и мой голос срывается. — Почему ты не хочешь говорить со мной?

Он замирает, всё ещё держа планшет. Его плечи напрягаются, и я вижу, как он сжимает челюсть. На миг мне кажется, что он сейчас ответит, скажет что-то, что прояснит всё. Но потом он поворачивается ко мне, и его взгляд холодный, отстранённый, как этот проклятый дождь за окном.

— Это было два года назад, Лен, — говорит он тихо, но твёрдо. — Прошлое остаётся в прошлом. Делай свою работу, а я буду делать свою.

Он открывает дверь и выходит, оставляя меня одну. Звук его шагов затихает в коридоре, а я сижу, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как стыд и боль смешиваются в груди. Я встаю, хромая, и иду к выходу, но каждый шаг отдаётся не только в ноге, но и где-то глубже, там, где я не могу себя простить.

18 сентября 2021 года

Я выхожу из самолёта, и жара бьёт в лицо, липкая, несмотря на сентябрь. Аэропорт Кахраманмараша — маленький, с трещинами на стенах, как будто он сам едва пережил катастрофу. Пыль витает в воздухе, оседая на коже, и я чувствую, как она скрипит на зубах. Мой рюкзак

тяжёлый, но я тащу его через толпу — волонтёры, журналисты, местные, все смешались в хаотичном потоке. Я щурюсь от солнца, пытаясь разглядеть город за пределами аэропорта. Разрушенные здания, как скелеты, торчат на горизонте, улицы завалены обломками, а между ними — палатки, растянутые, как временные заплатки на ранах города. Дети бегают, их голоса режут воздух, но смех звучит неуместно, как будто он не принадлежит этому месту.

У выхода меня ждёт водитель — мужчина лет сорока, с усталым лицом и выцветшей кепкой. Он держит табличку с моим именем, написанным кривым почерком: "Елена Морозова". Я киваю, называю себя, и он молча указывает на старый внедорожник, пахнущий бензином и сигаретами. Ни слова, ни улыбки — только короткий взгляд, будто я для него просто очередной груз. Я сажусь на заднее сиденье, прижимаюсь к окну и достаю блокнот, но руки дрожат. Не от страха, а от чего-то большего — от осознания, что я здесь, в этом разорванном городе, где каждая история может стать моим шансом.

Мы едем через город, и я вижу, как Кахраманмараш истекает ранами. Дома — расколотые, как орехи, с вырванными окнами и стенами. Люди сидят на обочинах, их лица пустые, будто жизнь вытекла из них вместе с их домами. Вдалеке дым — кто-то жжёт мусор, или, может, что-то горит само по себе. Я сжимаю ручку, но не пишу. Не могу. Слова кажутся слишком мелкими для этого.

— Куда едем? — спрашиваю водителя, стараясь звучать уверенно, как настоящий репортёр.

— Лагерь, — бурчит он, не отрывая глаз от дороги. — Гуманитарный. Там волонтёры, врачи. Вам туда.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Гуманитарный лагерь — это то, что мне нужно. Там будут люди, истории, боль, которую я должна поймать.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Мы подъезжаем к окраине города, где раскинулся лагерь — десятки палаток, растянутых на пустыре, окружённом обломками. Внедорожник останавливается, и я выхожу, чувствуя, как пыль хрустит под кроссовками. Вокруг — хаос: люди несут коробки с водой, волонтёры в оранжевых жилетах раздают еду, кто-то кричит на турецком, указывая на грузовик с медикаментами. А за палатками, среди руин, стоит здание — больница, чудом уцелевшая. Её стены потрёпаны, но целы, окна блестят на солнце, как будто бросают вызов разрухе вокруг. Это единственное, что кажется живым в этом мёртвом пейзаже.

Я стою, замерев, и вдруг чувствую, как горло сжимается. Всё слишком много — разрушенные дома, пустые глаза людей, дети, которые играют в пыли, как будто не знают, что потеряли. Я медленно поворачиваюсь на месте, оглядывая лагерь, палатки, дым вдалеке, и слёзы жгут глаза. Я не могу остановиться — кружюсь, глядя на всех, на их лица, их боль, и слёзы текут по щекам. Я приехала за историями, но теперь не уверена, что смогу их написать. Как уместить это в слова? Как описать этот пепел, который оседает не только на коже, но и в душе? Я вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются, и я ненавижу себя за это — за слабость, за то, что моё тело снова предаёт меня, молчит там, где я хочу кричать.