Побег
Шрифт:
— Я тебе про наружку распоряжений не отдавал, — предостерегающе одернул его губернатор, бросив встревоженный взгляд на Храповицкого.
Его покоробило, что Поливайкин в азарте выбалтывал их общие секреты. Ни Лисецкий, ни Поливайкин не имели никакого права самостоятельно устанавливать наружное наблюдение за начальником областной налоговой полиции, это было грубым нарушением и закона, и чиновничьей этики. Храповицкому, впрочем, инициатива Поливайкина явно пришлась по душе. Он подумал, что начальник УВД отработал хотя бы часть полученных взяток, и прикрыл глаза, давая понять Поливайкину,
— А мне долго объяснять не надо, — с рассчитанной дерзостью ретивого подчиненного парировал он. — Я привык на лету ловить. С наружкой оно надежней будет. Вчера у его первого зама внук родился. У Наумова-то. Так они, значит, у него дома и отмечали. И Лихачев был, и вся ихняя верхушка. Два зама и третий по оперативной работе. Видать, прямо на работе начали, а потом уж к тому домой поехали, ну и, как полагается, до поросячьего визга. Часа в два ночи Лихачев от него выбрался, не раньше. Тащили его волоком, — прибавил он, дабы ни у кого не оставалось сомнений в степени опьянения генерала Лихачева.
Ковригин кашлянул и завозился.
— А может быть, Лихачев нарочно? — вдруг подал голос он. — Притворяется? Узнал, например, что за ним следят, и устроил представление. Чтобы всем глаза отвести. А сам что-нибудь химичит.
Ковригин был карьеристом и не доверял никому. Своим обширным хозяйством, например, он управлял единолично, обязательно присутствуя при отлете и прилете всех первых персон. И даже когда его не было, ему по телефону докладывали список особо важных пассажиров на каждый рейс. И он оперативно решал, кого приглашать в банкетку, а кого нет.
Поливайкин подался вперед и сердито крякнул.
— Он те что, Лихачев? — в упор спросил он Ковригина. — Он те кто, я тебя спрашиваю? Чтоб те и водку пить, и, значит, притворяться?! Он те еврей, что ли? Ты вот своей головой подумай! — Поливайкин, ища поддержки, посмотрел на Храповицкого и тут запоздало догадался, что в национальном вопросе следовало быть осторожнее.
— Он же тебе не чукча какой! — наспех поправился Поливайкин. — А нормальный человек. Его домой на руках заносили. Да ты сам попробуй! — наседал он на Ковригина. — Ты литр водки выпей. А потом я погляжу, как ты умным прикидываться будешь! Вот хоть прямо сейчас! Перед Егор Яковлевичем! Что ж ты сразу пришипнулся?
— Да ты не заводись, — посмеиваясь, проговорил губернатор. — Ковригин свое мнение высказывает. А тебе слова поперек не скажи!
— А зачем мне поперек говорить? — не унимался Поливайкин, сверля Ковригина зверским взглядом. — Я без малого двадцать пять лет фуражку на голове ношу. Пусть он свое мнение жене высказывает. А меня учить не надо! Я сам кого хочешь научу.
Калюжный, слыша, как разошелся Поливайкин, перестал жевать и поднял круглое, красное лицо.
— Я вот одного в толк не возьму, — произнес он, удивленно хлопая маленькими поросячьими глазками. — И чего только Лихачеву не хватает? Вроде все у человека имеется. Другой бы на его месте бамбук курил, а он — вон что.
Сидевшие за столом повернули головы в его сторону. Под их уничижительными взглядами Калюжный смутился и не закончил фразу.
Вопрос, признаться,
Ковригин не стал продолжать спор с Поливайкиным. Он посмотрел на часы.
— Пора, наверное, на полосу выходить, — деловито проговорил он, поднимаясь. — Сейчас самолет Вихрова садиться будет. На полчаса задержались. Я, кстати, велел ковровую дорожку постелить. На всякий случай.
— Это правильно, — одобрил губернатор.
Все двинулись к выходу. Ковригин покидал банкетку последним. Глядя в широкую осанистую спину Поливайкина, который, застегивая на ходу мундир, важно вышагивал впереди, самолюбивый директор аэропорта думал, что просто так он это Поливайкину не спустит.
Сын Поливайкина, косноязычный алкоголик лет тридцати, числился в крупной уральской фирме, торговавшей видеотехникой, часто летал с любовницами в Египет и Арабские Эмираты, буянил в банкетке и приставал к сотрудницам VIP-зала. При этом он никогда не платил за выпитое и съеденное, вероятно, полагая, что самим фактом своего присутствия оказывает честь любому общественному заведению.
Ковригин решил, что в следующий раз генеральского отпрыска в банкетку не пустит и велит администратору выставить ему счет за пару предыдущих обедов.
Вихров прилетел чартерным рейсом. Маленький, тучный, он, кряхтя, медленно скатывался по трапу, а за ним следовал Колотушин, тоже пожилой, низенький и объемный. У Колотушина, впрочем, в отличие от Вихрова, были густые свисающие усы и седой ежик на голове.
Стоя рядом с Храповицким, Ковригин тронул его за рукав.
— Ты с губернатором по поводу моих документов еще не разговаривал? — осведомился он как бы мимоходом.
— Не успел, — коротко ответил Храповицкий, не поворачивая головы.
Он привык к тому, что все лезли к нему с планами и проектами, суть которых сводилась к получению даровых невозвратных денег либо от него самого, либо от Лисецкого. Храповицкий умел этим пользоваться. Бумаги Ковригина он даже не смотрел и не собирался, но с отказом не торопился, давая начальнику аэропорта отработать свою просьбу повышенной услужливостью. Храповицкий вообще охотно позволял окружающим вносить скромную лепту в его благосостояние, ничего конкретного не обещая, но поддерживая в них надежду, что им что-то перепадет взамен. Обычно им не перепадало.
Ковригин переступил с ноги на ногу.
— Лучше бы не тянуть с этим, — проговорил он, скрывая разочарование. — А то ситуация может измениться.
— Я понял, — односложно ответил Храповицкий.
С людьми вроде Ковригина, чего-то от него хотевшими, он всегда разговаривал так: сухо и немногословно. Это их только подхлестывало.
Вихров, между тем, был уже возле самой земли, и тут он заметил Лисецкого. Он на секунду замер и подался назад, ткнувшись спиной в рыхлый живот Колотушина. Через мгновение он овладел собой и снова двинулся по трапу, негодующе поглядывая на Храповицкого как на виновника этого сюрприза. Тот отвечал ему лучезарным взглядом, исполненным преданности.