Чтение онлайн

— Да не ворую я! — воскликнул Пахом Пахомыч в отчаянии.

— А почему прибор не пищит? — обернулся в мою сторону Виктор.

Я развел руками. Сострадание к Пахому Пахомычу на мгновение пересилило мое естественное правдолюбие. Между прочим, Пахом Пахомыч, как мне показалось, и сам был озадачен нечувствительностью нашей аппаратуры. Однако, удостоверившись, что детектор не реагирует, он приободрился.

— Вот видишь! — торжествующе бросил он Виктору. Тот неодобрительно покосился на меня, выразительно кашлянул и продолжил.

— У тебя есть высшее образование?

— Да.

— Ты

участвовал во взрыве Сырцова?

— Нет, конечно! Сам знаешь.

— Ты знаком с Плохишом?

— Да.

— А с губернатором?

— Ну, виделись мы с ним.

Видя, что допрос постепенно утрачивает остроту, Пахом Пахомыч несколько расслабился. Он даже полез в карман за сигаретами, достал их, но я сделал страшные глаза, и он торопливо сунул пачку назад. Виктор между тем подкрадывался к нему все ближе, пока наконец не оказался совсем рядом.

— Ты был женат на обезьяне?! — прямо в ухо ему гаркнул Виктор что было мочи.

— Нет! — хватаясь за ухо, крикнул Пахом Пахомыч.

Я повернул ручку до отказа. Раздался треск и шипение.

— Врет, — сказал я.

— Пора бить его током, — заключил Виктор.

— Нет! — вопил Пахом Пахомыч. — Нет! Хватит! Я и так оглох!

— Перестань голосить! — пытался урезонил его Виктор. — Чего ты разорался? Мы еще до половины не дошли.

— Нет! — надрывался Пахомыч. — Я не буду вам отвечать! — он сдирал с себя провода.

— Чего ты взбеленился? — спросил Виктор удивленно.

— Хватит надо мной издеваться! Я вам не клоун! Я такой же человек, как и вы!

Я посмотрел в его изможденное, похудевшее лицо, и мне стало стыдно всей этой комедии. Я снял наушники.

— Пахомыч, — спросил я просто. — Зачем ты сдал Володю?

Пахом Пахомыч отпрянул, словно от хлыста, и испуганно замер. В комнате сделалось очень тихо. Втянув голову в плечи и перебегая глазами с одного на другого, Пахомыч смотрел на нас. А мы — на него. Так прошло не меньше минуты.

Виктор взял свободный стул, поставил его напротив Пахома Пахомыча и уселся так близко, что они почти касались коленками друг друга. Лицо его было сосредоточенным. Никто из нас не произнес ни звука. Я слышал учащенное дыхание Пахома Пахомыча.

— Я не сдавал Вову, — наконец, выдавил он из себя.

— Ты сдал его, — негромко и уверенно возразил Виктор. — Ты его сдал со всеми потрохами.

И опять воцарилась пауза. Пахом Пахомыч сглотнул и облизнул сухие губы белым языком.

— Ты меня теперь убьешь, да? — спросил он. — Как Сырцова, да?

Про себя я отметил ту убежденность, с которой он говорил о причастности Виктора к покушению на Сырцова. Я дорого бы дал, чтобы понять, сам ли он до этого додумался или это было общее мнение наших директоров, передаваемое за нашей спиной из уст в уста. Виктор, кстати, даже бровью не повел.

— Может быть, придется, — ответил он спокойно.

Пахом Пахомыч захрипел.

— А может быть, и нет, — задумчиво проговорил Виктор. — Зависит от того, что ты им рассказал.

— Я ничего им не рассказывал, — запинаясь, пробормотал Пахом Пахомыч. — Абсолютно. Я только подписал то, что мне велели.

У него на лбу и над губой выступил пот.

— А что они тебе велели?

— Я не знаю! —

воскликнул Пахом Пахомыч в отчаянии. — Я не знаю.

Не выдержав взгляд Виктора, он низко опустил голову. Стал виден его затылок с пробивающейся лысиной.

— Я не читал, — мучительно твердил он, не поднимая головы. — Это не важно, что там написано. Потому что я на суде от всего откажусь. Я просто хотел вырваться оттуда. Я уже не мог больше. Меня Лихачев лично допрашивал. Специально в воскресенье приезжал. Глумился. Смеялся, что я паровозом пойду, что вы так с самого начала задумали. Я начал бояться, что вы меня бросили, — от вас же никаких известий не было. И за Соню с сыном я переживал. А в камере еще пугали, что меня опустят. Я терпел до последнего. У меня уже сил не было, а я все равно терпел. Я не знал, сколько это будет продолжаться: а вдруг это навсегда? Я же на суде все равно откажусь от этой подписи. Мне адвокат сказал, что если я на суде откажусь, то эти показания не считаются. Я там всю правду о них расскажу, как они людей терзают. Им ведь хуже будет!

Плечи его тряслись. Он боролся с собой, чтобы не заплакать. Мы слушали его молча, и это, кажется, давило на него сильнее любого осуждения.

— Я не спал с тех пор, — вдруг прибавил он тихо. — Володя ведь мне все равно что брат! Даже еще роднее. Это все из-за Лихачева с Гозданкером случилось! Это из-за них! — он хлопнул кулаком по столу и вскинул на нас засверкавшие глаза, полные слез. — Ненавижу их! Козлы! Я бы их самих — на нары! К уркам! Чтоб их башкой в парашу засунули!

Неожиданная догадка вдруг мелькнула у меня.

— Постой, — сказал я. — А это не ты, часом, после конкурса красавиц в милицию позвонил по поводу наркотиков в машине Владика Гозданкера?

Пахом Пахомыч выпрямился.

— Я! — с вызовом ответил он. — Я отомстить хотел! Не Ефиму, так его сынку. Чтоб его в отделение забрали и в клетке помурыжили.

— Эх и балбес! — не удержался Виктор.

— Я же не знал, что этого Владика убьют! Да если бы и знал, я бы все равно.

— Да заткнись ты! — прикрикнул на него Виктор. — Какая сейчас разница, кого еще ты заложил.

Савицкий рекомендовал нам избегать массовых сборищ, во-первых, потому, что подобные мероприятия не очень эффективны, а во-вторых, потому, что они обязательно сопровождаются утечкой информации. Вместо этого он предложил разбить список наших директоров на небольшие группы и встречаться с ними поочередно. Так получалось легче и незаметнее.

Сегодня в комнате отдыха нас ожидали пять человек. Нашего главного компьютерщика Гришу Лапушкина и главного юриста Матросова мы вызвали потому, что Кабанкова назвала их имена в налоговой полиции. По той же причине здесь присутствовала и Ольга Полушкина. Кроме этих троих, уже обреченных, о чем они, впрочем, еще не знали, были два явных кандидата на посадку: Валера Коркин, директор департамента по инвестициям, и заместитель финансового директора Ира Саблина. Что касается непосредственно директора по финансам, то он еще до ареста Храповицкого отбыл в заграничную командировку и с возвращением не спешил. А мы не торопили.