Чтение онлайн

Завоевать уважение и любовь разведчиков после такого человека, как Ульян Андреевич Латышев, было не таким-то простым делом. Но Коптелову это удалось, ибо он был мужествен в боях, внимательно, по-отечески заботился о каждом разведчике. Всегда спокойный, не теряющий присутствия духа в любых испытаниях, Василий Степанович обладал чудесным даром поддержать человека в трудную минуту чутким дружеским словом, подбодрить веселой шуткой, когда на душе было особенно тяжело, личным примером воодушевить в решающую минуту боя на ратный подвиг. Недаром матросы и старшины между собой называли батальонного комиссара не иначе как батя. Он

действительно был настоящим отцом большой дружной семьи разведчиков. И когда в декабре 1942 года Коптелов погиб, наш отрядный поэт Борис Калмыков сложил о своем комиссаре песню. Как поэтическое произведение она была далеко не совершенна, но зато написана от чистого сердца, и, подобрав мотив, наши разведчики любили ее петь. Часто вечерами в базе собирались мы возле баяниста, и запевала начинал, а все подхватывали как припев две последние строчки каждого куплета.

Далеко, далеко за горами,

Где огнем пламенеет закат,

Там, где шепчется берег с волнами,

Шел в тылу у врага наш отряд.

С нами ловкий, отважный и смелый Боевой командир и отец По прозванию «батя» — Коптелов, — Весельчак, легендарный храбрец.

В грозных схватках сдвигает он брови

И горят его гневом глаза.

Для бойцов своих — ласковый батя,

А для фрицев — огонь и гроза.

Любят батю ребята недаром,

Каждый скажет сердечно тебе:

«За таким, как у нас, комиссаром

Никогда не бывать нам в беде». [73]

Слава пусть об отважном и смелом

В целом мире, как гром, прогремит.

Твой отряд, легендарный Коптелов,

Все сметет, всех врагов победит...

...Идя к Василию Степановичу просить, чтобы меня оставили в Севастополе, я был уверен, что он поймет меня и поддержит.

— Садись, мичман. Что хорошего скажешь?..

Я торопливо, опасаясь, как бы не забыть чего-нибудь в заранее приготовленной «речи», выложил ему свою просьбу:

— Для многих из тех, кто здесь остается, это просто город. Наш, советский, за время обороны ставший близким и дорогим, но все же только город. А для меня Севастополь — это родной дом. Здесь жила моя семья. Народились мои дети... Поэтому фашисты не просто в Севастополь, а в мой родной дом хотят ворваться. И поймите, не могу я отсюда уйти. Не могу и не хочу...

— Это ты, Федор, хорошо сказал: «Фашисты не только в Севастополь, а в мой родной дом хотят ворваться...» — Василий Степанович походил по своему закутку — три шага от стола до двери и обратно, — а потом привычным жестом отбросил назад падающие на лоб волосы и снова присел рядом со мной. — По-человечески тебя можно понять. Но ведь на войне, кроме слов «не могу» и «не хочу», есть еще одно важное слово:»Нужно!» Вот и на этот раз нужно, чтобы ты, я и все, кто зачислен в состав группы, ушли из Севастополя

на Тамань. Есть приказ. Мы, матросы Родины, обязаны его выполнять...

Долго еще беседовали мы с Коптеловым, и я ушел от него успокоенный. Видимо, там, на Тамани, мы действительно были нужнее, чем здесь, в Севастополе.

Следующей ночью наша группа покидала город. Горячее братское прощание с теми, кто оставался защищать Севастополь. Короткий путь от здания школы, где размещался отряд, до Телефонной пристани, у которой стояли две подводные лодки. На них нам предстояло совершить переход в Новороссийск.

С командиром лодки, на которой шел я с группой разведчиков, мы познакомились еще до войны (с кем не приходилось иметь дело начальнику шхиперского склада [74] тыла!), и он разрешил мне до погружения оставаться ни мостике.

Днем, как обычно, противник яростно обстреливал город. Ему отвечали наши батареи. Но к вечеру перестрелка прекратилась, и стало так тихо, как это редко случалось в Севастополе с начала обороны. В центре города и на Корабельной стороне что-то горело, и темно-красные вспышки кровавыми бликами отражались в воде. Нагромождения камней, остовы печных труб, торчавшие среди разрушенных зданий по берегам бухты, казались на фоне пожарищ особенно зловещими... Что сделал проклятый враг с нашим красавцем Севастополем!..

Но вдруг в тишине ночи ясно послышалась далекая мелодия русской «Калинки». Где-то, воспользовавшись паузой, бойцы или жители вышли из штольни на улицу подышать свежим воздухом, прихватив с собой чудом сохранившийся патефон. Пластинка, по-видимому, была всего одна, и едва песня заканчивалась, как пластинку пускали сначала. «Калинка, калинка, калинка моя. В саду ягода-малинка, малинка моя...» — неслось над притихшим городом. Веселый, задорный мотив, казалось, никак не вязался со всем происходящим вокруг. Но в то же время он служил убедительным свидетельством того, что, несмотря ни на какие испытания, город жил, его защитники не пали духом.

...Почти через двое суток наша подводная лодка пришла в Новороссийск. И после семи месяцев жизни в осажденном Севастополе, где передовая проходила фактически по каждой улице, было немного странно оказаться в городе, находящемся сравнительно далеко от фронта, видеть шумливые стайки беззаботно играющих ребятишек, мирно гуляющих по бульварам невооруженных людей... Нет, нет, все это было сейчас не для нас. Перед глазами каждого разведчика еще живо стоял Севастополь, и мы то по одному, то группами надоедали Коптелову вопросами, когда же, наконец, тронемся на Тамань, примемся за дело, ради которого нас сюда прислали. Батальонный комиссар, судя по всему, чувствовал себя не лучше, чем мы, и сам торопился как можно скорее выехать из Новороссийска к Керченскому проливу.

Через трое суток наша группа перебралась в Кабардинку. Началась подготовка прибывшего пополнения. Снова ночные и дневные переходы по горам и по лесам, [75] изучение оружия противника, обучение рукопашному бою с использованием приемов самбо и кое-чему другому, что могло пригодиться разведчику в его опасной работе, и наш отряд (теперь это был уже отряд) тронулся в путь вдоль берега моря, в Тамань. Здесь должна была находиться наша тыловая база.

Чтобы не привлекать к себе внимания, отряд расположился на окраине городка, в помещении бывшего магазина. Нас же, старшин, разместили в соседнем домике.