Плутония
Шрифт:
Подняв головы вверх, оба начали внимательно осматривать отвесные бока ущелья и вскоре справа, на высоте около четырех метров, увидели среди темного магнитного железняка желтую жилу золота, шедшую наискось; она то раздувалась до полуметра, то сжималась, давая отпрыски вверх и вниз.
– Миллионы, миллионы перед нами! – вздохнул Макшеев, окинув взором видимую длину жилы. – Здесь десятки тонн золота прямо на виду!
– Вы слишком увлекаетесь золотом, – заметил Каштанов. – Пусть эта жила стоит десятки миллионов, но ведь это только жила! А ее окружает
– Но весьма вероятно, что и жила не одна; возможно, что целые участки горы состоят из золота, и тогда его запасы будут стоить тоже миллиарды рублей.
– Если бы мы стали добывать такие массы золота, его рыночная цена быстро бы упала. Оно потому так дорого, что его в природе мало. А значение золота в жизни человечества гораздо меньше, чем значение железа, без которого современная техника не может обходиться. Уничтожьте золотую монету и бесполезные золотые украшения, и спрос на золото окажется очень небольшим.
– Вы увлекаетесь ролью железа, – возразил Макшеев. – Если бы золота было много, оно заменило бы многие металлы, особенно в сплавах с медью, цинком, оловом. Техника предъявляет большой спрос на прочные, неокисляющиеся металлы и сплавы. Из дешевого золота делали бы бронзу, проволоку и многое, на что теперь поневоле берут медь и ее сплавы.
– Все-таки здесь бесспорно громадные запасы железа и проблематические, сравнительно небольшие запасы золота.
– Ну хорошо, вы берете себе запасы железа, а мне предоставьте золото, когда мы вернемся сюда, чтобы разрабатывать их! – засмеялся Макшеев.
– Могу предоставить вам и железную руду, пусть эти миллионы или миллиарды будут вашей добычей! – ответил такой же шуткой Каштанов.
Вернувшись к берегу моря, исследователи осмотрели еще несколько подобных же ущелий. Везде стены состояли из железной руды, местами с прожилками и гнездами золота. Но толстой жилы, подобной найденной в первом ущелье, больше не встречали, так что Макшеев вынужден был признать, что богатства, представленные железной рудой, несравненно больше, чем те, которые давало золото. Тяжело нагруженные образцами миллионной и миллиардной руды, геологи пришли наконец к палатке, где поразили своим рассказом товарищей, вернувшихся немного раньше.
ЛЕС ХВОЩЕЙ
Песчано-галечный пляж моря был ограничен со стороны суши густой растительностью; друг возле друга стояли огромные хвощи, достигавшие восьми – десяти метров в вышину. Зеленые ветви их начинались на небольшой высоте над землей, так что под ними можно было пробираться только ползком или сильно согнувшись. Между хвощами росли древовидные папоротники разных видов. В общем получалась чаща, почти непроходимая для человека.
Папочкин и Громеко начали искать тропу или естественный разрыв в чаще и наконец нашли узкое сухое русло, пролегавшее по границе между утесом и лесом. Недалеко от моря русло раздвоилось: левая ветвь продолжала идти между утесами и лесом, правая уходила в глубь чащи.
Растительность
– Знаете ли, – воскликнул он наконец, – в каком геологическом периоде мы сейчас находимся?
– Уж не в каменноугольном ли? – буркнул зоолог, который не имел пока еще никакой научной добычи в лесу и только переколол себе руки о колючую траву.
– Эка куда хватили! Разве ихтио– и плезиозавры водились в каменноугольное время? Благодаря общению с геологами мы уже просветились на этот счет. Нет, батенька, мы сейчас в юрском периоде. Смотрите, вот типичный для него папоротник, вот стройное деревце гингко, а эта жесткая трава найдена впервые в юрских отложениях Иркутской губернии на берегу реки Ангары и названа именем геолога Чекановского, открывшего ее.
– Ну и прелесть, стоило ей давать его имя! Она хуже нашей крапивы, и ею может питаться разве какой-нибудь ящер с луженой глоткой…
– Легок на помине! – прервал Громеко своего сердитого спутника. – Взгляните-ка на этот маленький следок – это уже скорее по вашей части.
Он остановился среди русла, указывая пальцем на почву. На мелком песке виднелись глубоко вдавленные следы огромных лап с тремя пальцами, оканчивавшимися тупыми когтями; каждый след имел более тридцати сантиметров в длину.
– Ну и чудовище же здесь прошло! – с легкой дрожью в голосе воскликнул зоолог. – Это, конечно, ящер! Но интересно бы знать – травоядный или хищник? В последнем случае встреча с ним будет не особенно приятна.
Папочкин внимательно рассматривал следы, видневшиеся на песке и исчезавшие там, где песок сменялся галькой.
– Странно, что все следы имеют одинаковые размеры, – сказал Громеко. – Передние лапы всегда бывают меньше задних, насколько я знаю. А что это за полоса в промежутке между следами правых и левых ног? Можно подумать, что животное тащило за собой огромное бревно.
Папочкин рассмеялся:
– Это след, оставленный хвостом ящера. И, сопоставляя его размеры с одинаковой величиной оттисков ступней, я полагаю, что животное гуляло только на задних ногах, опираясь на хвост.
– Разве подобные двуногие ящеры известны?
– Известны, и именно из юрского периода. Например, игуанодон, походивший на огромного кенгуру и имевший огромные задние и маленькие передние ноги.
– А чем он питался?
– Растениями, судя по форме его зубов. Если эти следы действительно принадлежат игуанодону, нам бояться нечего, хотя это чудовище достигало в юрское время от пяти до десяти метров в длину.
– Ну и прекрасно! – вздохнул ботаник. – Я все еще помню того отвратительного ящера, который собирался поужинать мною или Макшеевым на реке.