Чтение онлайн

Допрос продолжался уже более получаса, но никаких результатов еще не дал.

Сержант обратился к переводчику:

— Спросите эту крысу, не испугается ли он, если я оторву ему кое-что.

Переводчик заколебался, но, заметив, что лейтенант как будто улыбается, перевел вопрос сержанта. Пленник улыбнулся и пожал плечами.

Сержант взглянул на свои часы:

— Час двадцать!

Лейтенант выпрямился.

— Попробуем пентатол. Позовите доктора.

Сержант возмущенно взмахнул руками, открыв белесые, слипшиеся от пота волосы под мышками.

— Господи боже мой! Опять зря тратить время на ерунду! Да ведь если пентатол ничего не даст, нам придется ждать черт знает сколько,

пока он снова будет способен отвечать на вопросы!

Лейтенант стиснул зубы:

— Я вам отдал приказание, сержант. Выполняйте.

Детина бросил на него взгляд, в котором смешались затаенная злоба и презрение, и вышел из камеры. Несколько секунд спустя он вернулся с врачом.

— Попробуем пентатол, доктор, — тихо сказал лейтенант.

Пленник посмотрел на вошедшего врача с некоторым испугом. Врач открыл чемоданчик и стал молча готовить шприц и иглу. Он отломил конец ампулы, ввел в нее иглу и наполнил шприц.

— Подержите, пожалуйста, его руку, — попросил он, ни к кому не обращаясь.

Лейтенант выполнил его просьбу, испытывая непонятное желание коснуться кожи пленника.

Врач провел ваткой со спиртом по сгибу смугло-желтой руки.

— У него тонкие вены… — пробормотал он. — Но вот тут одна подходящая… — Он вонзил в нее иглу и стал потихоньку нажимать на поршень. Пленник с любопытством разглядывал свою руку, но время от времени поднимал голову и смотрел на лейтенанта, словно спрашивая, что происходит.

Теперь лейтенант ощущал биение сердца партизана вплотную возле своего бока. Между ним и пленником словно возникла какая-то связь. Он снова вспомнил Ку. Внезапно ему стало невыносимо жаль и ее, и пленника, и себя и неудержимо захотелось разрыдаться. Сержант ждал, скрестив руки на груди.

Врач поднялся.

— Я не уверен, что пентатол заставит его сказать то, что вам нужно. Я наблюдал много подобных случаев. Иногда пациенту удается держать себя под контролем и говорить только то, что он хочет, даже если он заснет. В других случаях они начинают фантазировать. Ну, увидим. — Он спрятал шприц в чемоданчик и повернулся к лейтенанту. — Если будет что-нибудь новое, я в коридоре.

Врач вышел. Переводчик пожаловался на жару и разделся до пояса. Сержант закурил сигарету. Лейтенант сжал в ладонях голову пленника и посмотрел ему прямо в глаза, которые уже затуманились. Юноша улыбался. Казалось, он погрузился в блаженство нирваны.

Сержант взглянул на часы. Половина второго. Он почесал грудь, на которой были вытатуированы якорь и женские имена под цветущими ветками.

Через несколько секунд голова туземца откинулась назад. Лейтенант подхватил ее и вспомнил, как его сын в раннем детстве однажды ночью в ту давнюю зиму уснул у него на руках. На лимонно-желтом лице продолжала играть улыбка. Губы пленника задвигались, он что-то шептал. Лейтенант вопросительно посмотрел на переводчика, и тот поспешно включил магнитофон.

— Теперь, пожалуйста, тише! — Переводчик громко спросил на туземном языке: — Где вторая бомба?

Он приблизил микрофон ко рту пленника — тот начал произносить отдельные слова, отрывочные фразы. Переводчик время от времени морщился — по-видимому, для того, чтобы показать, что он ничего не понимает. Вращались кассеты. Лейтенант смотрел на запачканные глиной, слипшиеся волосы пленника. Он держал в руках голову сына — мальчика только что ранили белые, когда он выходил из школы… Из раны шла кровь… Его кровь…

Пленник как будто оживился, и лейтенанту показалось, что он начал говорить более четко. Однако на лице переводчика отражалась только досада.

Пленник продолжал медленно говорить. Его губы почти целовали микрофон. Сержант нетерпеливо поглядывал на часы.

Наконец террорист умолк, закрыл

глаза и уснул.

— Что он сказал? — спросил лейтенант, глядя на переводчика.

Тот перемотал ленту, потом включил воспроизведение записи и начал переводить запинающуюся речь пленника.

— Вторая бомба? А! Вторая бомба… Где же мы, в самом деле, оставили вторую бомбу? Вторая бомба? А! Брат отнял у меня голубку, которую подарил мне дед. (Здесь послышался голос переводчика: «Не то! Я хочу знать, где вторая бомба. Ты помнишь первую?») Помню первую. Она была белая. («Не то! Вторая бомба. Первая взорвалась несколько часов назад в кафе «Каравелла». Помнишь?») А! Вторая бомба? Мы спрятали вторую бомбу… вторую бомбу в сердце большого лотоса… большого лотоса посередине озера… В четыре часа лотос взорвется… бум! И все лотосы мира… миллионы… миллионы… взлетят на воздух… с рыбами всех вод… и рыбы упадут мертвыми на землю… и сгниют… и ветер развеет их смрад… и все белые убегут, преследуемые смрадом мертвых рыб… А! Но в сентябре подует юго-восточный муссон и принесет обильные дожди… и мир снова станет чистым… и снова засияет солнце… А! Оно засияет на сотни лунных лет… и тогда у всех будет рыба и рис… и чай… а! В один прекрасный день Будда спустится с неба в золотом самолете и лотосы вырастут снова во всех водах… И брат отдаст мне голубку, которую подарил мне дед…

Сержант вскочил и рявкнул:

— Грязная крыса!

В сознании лейтенанта его крик отозвался воплем «грязный негр!». Сержант схватил пленника за плечи, начал яростно его трясти — голова несчастного выскользнула из рук лейтенанта и болталась из стороны в сторону, словно шея была резиновая.

— Лейтенант, до взрыва бомбы остается меньше двух часов. Надо разбудить эту собаку и продолжить допрос. Я же говорил, что мы попусту теряем время!

Офицер взглянул на переводчика:

— Позовите доктора. Быстро!

Сержант исступленно бил пленника но лицу. Щеки лейтенанта пылали. Его охватило страстное желание пристрелить этого зверя.

На диване в своем служебном кабинете мертвым сном спал полковник. Он сильно храпел, иногда стонал, как будто его мучил кошмар.

На том же этаже того же самого здания майор, сидя за своим столом, говорил по телефону:

— Ничего нового?.. Где? В университете? Маловероятно, но мы не можем не проверить. В особенности в спальнях. Да, скажите, чтобы мне позвонили, если что-нибудь найдут…

Он повесил трубку. Веки у него отяжелели. Налитые кровью глаза болели. Он провел ладонью но щеке снизу вверх и почувствовал колючую щетину.

Взяв карандаш, майор бесцельно чертил по лежавшему перед ним листу бумаги с фамилиями видных местных граждан, чьи дома он распорядился тщательно проверить.

Несколько минут назад адъютант доложил ему, что допрос прервали, так как пленник заснул.

В пентатол майор не верил. По правде говоря, он вообще перестал во что-либо верить. А тут еще живот побаливал. Должно быть, проклятая рыба, которую он съел за обедом. Не хватает пищевого отравления! В этих случаях опаснее всего как раз рыба. Иногда от нее даже умирают. Он знает такие примеры. Во всяком случае, смерть положила бы конец его затруднениям. Испорченная рыба разрешила бы семейную драму, распутала бы клубок этических и эмоциональных проблем. А если он случайно выживет, то сможет написать трагикомедию под названием «Иокаста [4] и тухлая рыба».