Плен
Шрифт:
Несложный этот завтрак подкрепил его, однако, настолько, что, улучив тихую минуту среди уличного шума, он встряхнулся и выскочил из ящика.
Из голубого здания напротив густой вереницей выходили люди, закончившие трудовой день. По набитым до отказу вагонам трамвая, по висевшим на ступеньках пассажирам, по всему увеличившемуся уличному движению и шуму, Пыляй заключил справедливо, что вечер был недалеко. Он прошелся по скверу, потолкался между плотниками, каменщиками, малярами, толпившимися у Красных ворот целыми днями в ожидании нанимателей.
В сумерки Пыляй начал серьезно задумываться о дальнейшем способе пропитания. Он несколько раз рассматривал свеженькую свою приютскую курточку и штаны, раздумывая, как бы с прибылью, обменять их на более подходящий к его образу жизни костюм. Всякий раз, однако, со вздохом он отказывался от соблазнительного желания быть сытым этим способом. Где-то в глубине души его тлела еще надежда на возможность возвращения в тот мир, где он пребыл так недолго. Отказаться от курточки, штанов значило бы для него безвозвратно опуститься в прежнее существование: это было страшнее голода.
К тому же в теперешнем своем костюме он мог шляться в толпе, не обращая на себя ничьего внимания. Минутами он чувствовал себя таким же, как все окружающие. А после того, как какая-то женщина, впопыхах, обратилась к нему с вопросом, как ей проехать к Страстному, он уж ни за какие блага в мире не расстался бы со своим костюмом, снявшим с него печать отверженности.
Но голод все-таки давал себя чувствовать. И в сумерки, с самыми неясными намерениями, Пыляй стал бродить в павильонах трех скрещивающихся остановок, наполненных суетливыми пассажирами.
Они беспрерывно менялись и толкаться здесь можно было сколько угодно времени, не вызывая никаких подозрений.
Пыляй смотрел с завистью на горластых мальчишек с вечерними газетами в руках. Они то и дело совали в карманы пятачки, обмененные на газеты. Задорный вид их, проворство и ловкость, с какой они подскакивали к трамваям, всовывая пассажирам газеты, заставляли предполагать, что они живут не плохо.
Пыляю нечем было заняться. С тоской он присматривался к озабоченным лицам метавшихся перед ним прохожих. Опустив глаза в землю подошел он было к одному толстопузику, проканючил:
— Дай на хлеб копеечку…
Но тот оглядел прилично одетого мальчишку и проворчал:
— Стыдись, негодяй! На кинематограф собираешь!
— На хлеб, дяденька!
— Знаю, знаю, какой хлеб!
Пыляй отошел, прекратив бесплодный спор. Он не без зависти смотрел потом на маленькую безрукую девчонку, которая переходила из одного вагона в другой и, махая култышкой перед благодетелями, то и дело принимала другой очень цепкой рукой медяки. Он наблюдал за ней целый вечер. В конце концов девчонка могла бы поделиться с ним, чтобы сгладить жестокую несправедливость социальных отношений между людьми. Он несколько раз протискивался было к ней, но всякий раз она успевала вновь исчезнуть в вагоне и возвращалась лишь с обратным трамваем.
Дежурный на остановке насильно прекратил ее трудовой
Пыляй немедленно двинулся за ней.
Нищенка перешла дорогу, прошла мимо церкви и свернула в тупичок за ней. Присев на каменных ступеньках крыльца, поближе к свету фонаря, она выгребла из кармана деньги, высыпала все на подол и начала медленно пересчитывать дневную выручку. Делала она это с сухой улыбкой и серьезной важностью, точно считала не деньги, а капли трудового пота, пролитые ради них.
Пыляй несколько секунд молча из-за угла наблюдал за ней. Будь он прежним шарашиком, он ни минуты не раздумывал бы. Но он уже не был им не только по костюму. И со вздохом он степенно подошел к нищенке, как случайный прохожий.
Разговор он начал отвлеченно:
— Сколько насбирала?
Девчонка вздрогнула, закрыла деньги и разинула рот, готовая призвать на помощь. Но приличный вид мальчишки разогнал ее подозрения. Она ответила угрюмо:
— Тебе-то что? Не твои считаю.
— А свои, скажешь? — вспыхнул Пыляй.
— А то чьи?
— Тех, которые давали!
— А теперь мои.
— А коли твои, дай мне гривенник. Я не евши весь день.
Убедительность мальчишкиного тона потрясла девчонку. В голосе его прозвучала убийственная логика. Она не нашла возражений и только прикрыла плотнее деньги, проворчала:
— Ишь ты какой!
Пыляй присел рядом, сказал тихо:
— Жалко тебе?
— Собирай сам, коли хочешь.
— Я не безрукий.
И снова непобедимая убедительность его довода осталась неопровергнутой, Девчонка вытянула две копейки и сунула мальчишке.
— На, слопай.
— Ты еще дай! — не отставал Пыляй, — у тебя много. Может, тебе поделать что нужно. Я тебе отплачу.
Она недоверчиво оглядела его.
— А чего ты умеешь-то еще?
— Сапоги шить, башмаки там, всякую обувку! — решительно отвечал Пыляй, — Починять тоже.
— Откуда это ты знаешь?
— В приюте учили. Здорово шью, вот поглядишь. Есть у тебя что? За два гривенника кругом шпилькой прошью…
Он с некоторым усилием вспомнил сапожницкие слова и, засыпав ими слушательницу, победил ее недоверие.
— Хорошую шпильку, аглицкую могу пустить. Дратвой прошью. Без колодки справлюсь.
Она сгребла деньги с подола, высыпала в карман и, придерживая его рукой, встала.
— Дойдем, что ль. Надо мне маленько обувку подчинить. Только подошва отстала, да каблук, а то совсем хорошие башмаки. Идем.
Пыляй пропустил ее вперед и преважно зашагал вслед за ней. Девчонка еще долго присматривалась к нему, в темных переулках ожидая внезапного нападения, но в конце концов смиренная почтительность, с какой относился он к заказчице, расположила ее к нему. Она безбоязненно провела его огромным двором в глубину его к полуразвалившемуся домику с пузатыми колоннами и, проползши в подвальное окошечко, пригласила его следовать за собой.