Чтение онлайн

В ушах эхом отдавались слова:

“Ты прирождённая целительница, Элиана”.

“Я должна быть сильной, — мысленно повторила она. — Для них. Для Анны. Для себя”.

Элиана села на кровати, накинула плащ и тихо подошла к окну. Внизу, во дворе замка, слышались приглушённые голоса дозорных.

Где-то в конюшне заржала лошадь, а следом раздалось сонное ржание другой — будто перекличка перед рассветом. Всё вокруг жило ожиданием — затаённым, напряжённым, неизбежным. Она достала из ларца письмо Анны, провела пальцами по строчкам, уже почти стёртым от времени и частых прикосновений.

На бумаге остались едва заметные следы воска — когда-то Анна запечатала это письмо собственной печатью в виде дубового листа.

Элиана невольно улыбнулась, вспомнив, как подруга серьёзно заявила:

“Это символ силы и стойкости. Пусть он оберегает тебя”.

— Я не подведу тебя, — прошептала она. — Обещаю.

Затем аккуратно сложила лист, убрала его обратно и расправила плечи. На тумбочке рядом с ларцом стоял маленький глиняный горшочек с засушенными цветами ромашки — те самые, что они с Анной собирали у ручья. Элиана взяла один лепесток, бережно зажала в ладони.

— Пусть это принесёт удачу, — тихо произнесла она.

В этот момент дверь тихонько скрипнула. На пороге стояла Лина, в простом льняном платье, с растрёпанными после сна волосами. В руках она держала чашку с чем-то горячим.

— Миледи, — тихо сказала девушка. — Я приготовила отвар из мяты и мелиссы. Он поможет успокоиться перед битвой.

Элиана улыбнулась:

— Спасибо, Лина. Ты очень внимательна.

Она приняла чашку, вдохнула аромат трав.

Тепло напитка согревало руки, а знакомый запах напомнил о доме — о тех днях, когда они с Анной сушили травы на чердаке бабушкиного дома.

— Знаешь, — сказала Элиана, глядя на Лину, — завтра будет тяжело. Но если мы будем держаться вместе, помогать друг другу, мы справимся.

— Я буду рядом с вами, миледи, — твёрдо ответила Лина. — И сделаю всё, чему вы меня научили.

— Вот и хорошо, — кивнула Элиана. — А теперь иди, отдохни немного. Нам понадобятся все силы.

Когда Лина вышла, Элиана допила отвар, поставила чашку на стол и подошла к сундуку у стены. Достала оттуда небольшой кожаный мешочек, развязала его и вынула несколько засушенных листьев зверобоя.

Зажала их в ладони, словно талисман.

— Пора, — сказала она вслух, скорее себе, чем кому-то ещё. — Пора встречать новый день.

***

Тем временем за пределами замка, в лагере, разбитом у подножия холма, Виктория сидела у догорающего костра. Пламя почти угасло, оставив лишь тлеющие угли, отбрасывающие тусклый красный свет на еe лицо. Рядом, прислонившись к седлу, спал один из оруженосцев — мальчишка лет шестнадцати, с веснушками на носу. Он слегка похрапывал, время от времени вздрагивая во сне. Виктория провела рукой по рукояти меча, лежащего рядом. Металл был холодным — как и еe мысли. Она подняла взгляд к небу: звёзды бледнели, уступая место предрассветной дымке. В воздухе чувствовалась сырость — предвестник утренней росы. Лёгкий ветерок шевелил полы еe плаща, принося запахи леса и далёкого дыма.

В памяти всплыли слова Гарета:

“Мы сражаемся не за камни и поля. Мы сражаемся за будущее этих людей”.

Виктория невольно коснулась медальона на шее — старинного, с выгравированным гербом рода.

Когда-то

еe отец сказал ей:

— Этот знак — не просто украшение. Он напоминает, что ты отвечаешь за тех, кто идёт за тобой.

Она медленно поднялась, сделала несколько шагов к краю лагеря и посмотрела на замок, чьи башни вырисовывались на фоне светлеющего неба. Там, внутри, Элиана готовилась спасать жизни. А она должна была сделать так, чтобы у этих жизней появилось будущее. К ней подошёл Эдмунд, молча встал рядом. В свете угасающего костра было видно, как играют желваки на его скулах — верный признак того, что он тоже не спал всю ночь. На его доспехах играли отблески угасающего пламени, а на плече виднелся след от вчерашнего ремонта — заплатка из кожи поверх прорванной кольчуги.

— Рассвет близко, — тихо произнесла Виктория.

— Да, милорд, — кивнул Эдмунд. — Наши люди уже готовы. Лучники на позициях, пехота ждёт приказа. Каждого проверили — доспехи в порядке, оружие наточено. Даже конюхи не спят — коней подковывают и сбрую проверяют. Старый конюх говорит, что его гнедой сегодня беспокойно ведёт себя — чует битву.

Виктория глубоко вдохнула прохладный утренний воздух. Пахло дымом от костров, кожей доспехов и чем-то ещё — терпким запахом приближающейся битвы. Где-то неподалёку один из воинов тихо напевал старинную боевую песню — негромко, почти шёпотом, но мелодия разносилась по лагерю, передавая дух решимости.

— Передай командирам: через полчаса выдвигаемся к рубежам. Пусть каждый знает — мы сражаемся не ради славы. Мы защищаем тех, кто нам дорог. Тех, кто верит в нас. Тех, ради кого стоит жить и, если понадобится, умереть.

Эдмунд склонил голову:

— Будет исполнено.

Виктория ещё раз посмотрела на замок.

Где-то там, в своих покоях, Элиана тоже готовилась к новому дню. И это придавало ей сил. Виктория вспомнила, как несколько дней назад она успокаивала раненого воина — с такой заботой, словно это был её родной брат.

— За наших людей, — тихо сказала она, словно давая клятву.

Эдмунд положил руку ей на плечо:

— За наших людей.

Небо на востоке стало совсем светлым.

Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев. Где-то вдалеке раздался крик дозорного — сигнал, что враг приближается.

Вслед за ним послышался лязг оружия, приглушённые команды, топот ног — лагерь оживал, готовясь к бою. Один из трубачей поднёс инструмент к губам, и над лагерем разнёсся чистый, звонкий звук — сигнал к построению. День битвы начался.

Глава 51

Туман окутал подножие холма, словно саван, предвещая недоброе. Он стелился по земле, цеплялся за ноги воинов, делал очертания неясными и пугающими. Ветер доносил далёкие звуки — лязг оружия, ржание лошадей, глухие команды. Филипп отступил к старой крепости на севере и теперь, собрав силы — около двух сотен наёмников из долины, — вновь шёл в атаку на замок лорда Виктора. Барон со своим отрядом двигался уверенно, зная слабые места в обороне. Его глаза горели решимостью — он был готов на всё, чтобы захватить власть. Доспехи Филиппа отливали тусклым серебром в предрассветном свете, а на щите красовался герб — чёрный ворон на кроваво-красном фоне.