Чтение онлайн

Витя-Зверь всхрюкивает – он и впрямь уже задремал.

Рашид разворачивает ко мне лоток с нарезанными кусками. Мясо так себе, заветренное, синеватое.

«Всё зависит от того, как разложить, и главное – как показать».

Рашид берёт один из кусков и протягивает мне. Крутит кистью, показывая с разных сторон.

«Видишь – если ты так этот кусок показывать будешь, его ни одна дура не возьмёт. А вот так...» - ловко перехватывает он кусок и вновь крутит кистью.

Я поражаюсь – это совсем другое мясо. Свежее и сочное. С одной стороны Рашид

заранее срезал заветрившуюся плёнку. Всю её срезать нельзя – слишком большие отходы.

«Так и всё в жизни, пацан. Умеешь сделать правильно – люди оценят. Нет – будешь, вон... Как Витя, стул пропёрдывать...»

И в самом деле – чуть накренившись. Витя-Зверь издаёт звук, похожий на тракторное тарахтенье. Глаза его по прежнему закрыты. Весь облик его напоминает одного из восточных божков, виденных мною в отцовской энциклопедии. Правда, скорее Витя - злая каррикатура на будду.

***

– Эскимос! – раздаётся голос из дверей молочного.

Эскимос – это я.

Такую кличку мне дали за сидение в холодильной камере. Не добровольное, конечно.

Недели две назад Валентина вручила мне длинный, сантиметров в сорок, нож и отвела в «холодильник». Там хорошо, прохладно после духоты бакалейной подсобки. Вдоль левой стены – пластмассовые ящики с варёной колбасой. Каждый батон перевязан в нескольких местах верёвкой.

«Смотри сюда», - Валентина показала на ящики. «Срезаешь веревку, батоны прекладываешь в другой ящик, вон пустой стоит, и складываешь у другой стены. Веревки – бросай сюда» - махнула она в сторону угла. «Работы на полчаса, я приду, открою тебя».

«Вы меня что, запереть тут хотите?» - оглядел я металлические стены, все в инее.

Валентина усмехнулась:

«Работой согреешься. Надень ватник, если хочешь, у кастелянши возьми. Конечно, закрою. Распи.. разворуют, в общем, если не закрыть».

За ватником мне идти было лень. Полчаса в прохладе – отлично даже.

Валентина клацнула дверью.

Камера освещалась обычной лампочкой, достаточно яркой, в прозрачном плафоне.

С колбасой я справился минут за сорок, как было видно на циферблате моих новеньких «Сейко». Съел полбатона попутно, отхватывая куски ножом на манер царя Иван Васильевича – одним махом, держа батон на весу.

Постучал в дверь.

Тишина.

Постучал еще – кулаком. Рукояткой ножа. Ногой,

Безрезультатно.

Пытался услышать, есть ли за дверью люди. Прикладывал ухо к холодному металлу. Но слышал лишь мерный гул холодильной камеры.

Орал во всю глотку. С разбегу лупил ногами в дверь.

Приседал, прыгал и поднимал ящик с колбасой. Больше всего озябли пальцы, и ящик держать было неудобно. Пытался согреть руки в карманах – не очень-то помогло. Полез к единственному источнику тепла – лампе. Прямо по ящикам с колбасой. Но лампа была за плафоном, грела слабо. Порыскал в карманах – двушка была слишком толстой, а вот копейка идеально влезла в прорезь шурупа. Открутил шурупы, снял плафон. Потянулся руками к лампочке. Стоять было неудобно, батоны проминались под ногами,

ворочались, как живые. Покачнувшись, заехал рукой по лампе. Та не разбилась, но погасла.

В темноте, присев на корточки и спрятав кисти под мышками, просидел долго. Изредка вставал и молотил в дверь.

Пел песни, почему-то чаще всего про «земля в иллюминаторе видна».

Как стукнул замок, не услышал. Лишь вздрогнул от появившейся полоски света и аханья заведующей.

Валентина оттащила меня к себе в кабинет. Принесла тарелку горящего борща. Поколебавшись, достала из стола бутылку коньяка.

«Или водочки?», - участливо заглянула в глаза.

Чистую водку я никогда не пил, но отказать было не удобно.

Налитые мне полстакана пил мелкими глотками, стараясь не дышать носом.

«Как молоко пьёт!» - сунулся в кабинет Лауреат, но Валентина лишь зло зыркнула на него.

В общем, это из-за Лауреата она и забыла про меня.

Заведующая чуть не плакала.

«Ты только не рассказывай никому, ладно?» - просила она.

Лицо и уши горели. В голове приятно шумело. Только в желудке водка с трудом уживалась с супом, ёкая и отрыгаясь.

«Так ведь все и так знают», - удивился я. «Лауреат уж наверняка рассказал...»

Я стремительно пьянел. Постеснявшись, попросил еще полстакана.

«Так ведь то у нас», - удивилась, в свою очередь, заведующая. Блеснула золотым рядом зубов. «Мы как одна семья. Свои секреты. А другим о них знать не положено. Ты выпей ещё, только не увлекайся. Рано тебе ещё».

Я выпил.

Потом выпил с Рашидом и Витей-Зверем.

«Ну вот, теперь, когда сядешь – карцер не страшен будет!» - ржёт Витя-Зверь и получает тумак от Рашида:

«Ты не каркай, дурак... пацан только жить начинает».

«Турма тош люди живут», - неожиданно встревает Хафиз. «Только будиш пить – чилавек савсем палахой будиш. Дома плоха жить будиш, турма плоха жить будиш...»

«Не слушай его, малой! – смеётся Витя-Зверь. – Пей смело, у тебя еще вся печень впереди!»

Я выпивал и закусывал бужениной. Совсем не хотелось ни в тюрьму, ни домой.

Схемы разделки коровьей туши, развешанные на противоположной стене, покачивались и плыли куда-то вбок.

Потом я поплёлся в «Гастроном» на Переяславку. Наташки «на воде» не оказалось – её поставили в рыбный. На перекур не отпустили. Я долго стоял у прилавка и говорил нехорошие слова в адрес заведующей. Своей и местной.

Наташка смеялась. Ну, вылитая татарка...

Покупатели обходили меня стороной.

Уловив краем уха, сквозь шум и ватный гул в голове непонравившееся мне слово «милиция», всё же свалил из гасторнома.

Как доехал до дома – помню плохо. Сразу лёг спать. Даже забыл спрятать сигареты в электрощитке.

На утро, под хмурый взгляд отца и мамино качание головой, собрался, не завтракая, и поехал на работу.

Меня мутило и шатало. Но это было неважно.

Я – свой.

– Эскимос, иди сюда!