Чтение онлайн

— Гм! — подумал Лудеак, — какая скромность! Скверный знак для Цезаря!

Принцесса Мамьяни подошла к ним с улыбкой и сказала:

— Теперь моя очередь увенчать победителя. Вот эта роза, которую я только что сорвала и поднесла к своим губам, будет ему наградой.

И, проходя мимо Югэ, тихо прибавила:

— Вспомните Сен-Сави!

Через минуту Югэ и Цезарь стояли друг против друга с отточенными шпагами.

Цезарю предстояло отстаивать свою славу, Югэ должен был завоевать свою. Орфиза де Монлюсон смотрела на обоих. Цезарь начал с притворной легкостью, прикрывавшей

тонкое искусство. Югэ — прямо и отчетливо. Оба показали всю свою гибкость и ловкость. Лудеак следил внимательно, не теряя из виду и принцессу Леонору, которая волновалась гораздо больше, чем следовало бы при простой невинной забаве. Она продолжала поглаживать розу. Орфиза играла веером. Среди зрителей слышался одобрительный шепот.

Ничто ещё пока не обнаруживало, кто из двух бойцов сильнее. Точно бился Ожье-датчанин против Гвидо Дикого. Железо встречалось с железом. Однако, опытный глаз мог бы заметить, что у гасконца больше разнообразия в ударах и твердости в руке, но это были почти неуловимые оттенки.

Дело шло без всякого результата. Наконец граф де Шиврю сделал несколько новых усилий и видя, что ему никак не удается поймать противника и что последний иногда ставит его в затруднение силой своей защиты и неожиданностью нападений, решил, что граф Де Монтестрюк стоит его и что серьезный бой между ними остался бы нерешенным. Зрители принялись громко аплодировать, когда он отступил и, склонив перед Югэ шпагу, прежде, чем тот напал на него, сказал:

— Партия совершенно ровна и потому продолжать бой бесполезно.

Орфиза улыбнулась. Ее глаза взглянули ещё ласковее на молодого человека, который так ловко остановил тогда Пенелопу, когда она понесла, а теперь устоял с честью против одного из лучших бойцов при дворе.

Маркиза д`Юрсель тоже принялась аплодировать и сказала:

— Совершенно, как двое рыцарей Круглого стола! И сама прекрасная Изольда не знала бы, кому вручить пальму.

— А я так знаю, — произнесла принцесса, и подойдя к Югэ, сказала ему:

— Вы заслужили розу и я сберегу её для вас.

Между тем Лудеак, не пропустивший ни одного движения Югэ, подошел к нему и сказал:

— На вашем месте, граф, я бы просто боялся.

— Боялся бы? Чего же?

— Да того, что столько преимуществ и успехов при вашей молодости непременно восстановит против вас множество врагов.

— Милостивый государь, — отвечал Югэ гордо, — один император, знавший толк в деле, говорил Господу Богу: спаси меня от друзей, а от врагов я сам сберегу себя. Так точно и я скажу и сделаю.

Между тем граф де Шиврю подал руку Орфизе де Монлюсон, уходившей из зала. Приняв эту руку, как будто он и в самом деле заслужил такую милость победой, она осыпала его комплиментами, не без оттенка, впрочем, иронии.

— Ваш поступок, — прибавила она, — тем прекраснее и тем достойнее, что вы имели, кажется, дело с Рене де Монтобаном.

— Я думал, я мечтал по крайней мере, что вы почтили меня вашей дружбой, и ревность кое-кого из нашего общества давала мне право надеяться, что эта дружба истинная.

— Согласна.

— И вот, с первого же шага, вы

ставите на ряду со мной… кого же? Незнакомца, занесенного галопом своего коня в лес, где вы охотились!

— Признайтесь, по крайней мере, что этот галоп был мне очень полезен. Не случись этого господина, о котором вы говорите, очень может быть, что вы не трудились бы теперь обращаться ко мне ни с упреками, ни с комплиментами. Уж не по поводу ли высказанного мною решения о вас и графе де Монтестрюке вы говорите мне это?

— Разумеется.

— Но вы должны бы обожать этого графа, который дал вам случай высказаться о вашей страсти публично!

— Что это, насмешка, Орфиза?

— Немножко, сознаюсь. Но вот еще, например: вы, может быть, обязаны были благодарить меня за предоставленный вам мною прекрасный случай показать ваше превосходство во всем. Неужели вы, считающийся справедливо одним из первых придворных сомневаетесь в успехе? Ах, кузен! Такая скромность и в таком человеке, как вы, просто удивляет меня!

— Как! в самом деле одна только мысль дать мне случай одолеть соперника внушила вам это прекрасное решение?

— Разве это не самая простая и самая натуральная мысль?

— Теперь, когда вы сами это говорите, я уже не сомневаюсь, но самому мне было довольно трудно уверить себя в этом. Итак, я принужден жить с графом де Монтестрюком, несмотря на странность его объяснения в любви к вам, на сердечно вежливой ноге?

— О! Но ведь он так издалека приехал, как вы остроумно заметили! прервала Орфиза.

— И даже, — продолжал де Шиврю, крутя усы, — вы потребуете, быть может, чтобы за этой вежливостью появилось искреннее желание оказать ему услугу при случае?

— Так и следует порядочному человеку. Да впрочем, не это ли самое вы уже делаете?

— Не нужно ли еще, чтобы я, в благодарность за вашу столь лестную для меня любезность, дошел до прямой и открытой дружбы?

— Я хотела просить вас именно об этом.

— Разве одно ваше желание не есть уже закон для того, кто вас любит? С этой минуты граф де Шарполь не будет иметь друга преданнее меня, клянусь вам.

Орфиза и Цезарь поговорили ещё в том же шутливом тоне, он — стараясь подделаться под любимый тон кузины, она — радуясь, что может поздравить его с таким веселым расположением духа. Проводив её во внутренние комнаты, он сошел в сад, где заметил кавалера де Лудеака. Никогда еще, быть может, он не чувствовал такой бешенной злобы. Он был оскорблен в своем честолюбии так же как и в своем тщеславии.

— Ах, — воскликнул он, — герцогиня может похвастать, что подвергла мое терпение чертовски тяжелому испытанию! Но я сдержал себя, как будто желая испытать, насколько послушны у меня нервы. И был прав! Целый день она безжалостно насмехалась надо мной со своим Монтестрюком! И с каким вкрадчивым видом, с какой улыбкой! Она все устроила, только, чтобы угодить мне, и я должен бы благодарить её с первой же минуты, говорила она… Сам дьявол принес сюда этого господина и бросил его на мою дорогу! Но он ещё не так далеко ушел, как думает! Она хочет, чтобы я стал его другом… я… его другом!