Планшет разведчика
Шрифт:
Минута-другая — и выравнивается, смыкается ил над погруженным в него телом. Все. Как не было сержанта. И не найти его тела ни врагу, ни нам.
— После войны приеду… Руками всё разрою… Найду… Не оставлю в немецкой земле. В Тамбов отвезу, на родину! — кричит во все горло Леша; он подоспел к нам на подмогу.
Зажмурившись, он подымается по склону, выволакивая из грязи пудовые сапоги, и не замечает, что одна пола шинели выпросталась из-за пояса, тонет в грязи, тянет его назад. Шатаясь из стороны в сторону, он идет, как слепой, не к своему окопчику,
— Лешка, бисова душа! К немцам, что ли, собрался? — кричит ему вдогон Микола.
И только тогда Леша, вздрогнув, резко сворачивает вправо.
Проходит не меньше часа. Схлынуло возбуждение первых после боя минут, когда и трех метров не пройдешь шагом, все бегом, бегом, когда тебя колотит нервный озноб, когда и слова не скажешь тихо — кричишь и смеешься во все горло по каждому поводу и без повода.
Одной малой саперной лопаткой углубляем окоп на, троих. Мы теперь обосновались на гребне ската. Овраг остался далеко внизу.
Пулеметная очередь. Фашисты опять пытаются перебежать из лощины в непоражаемое нашим «Дегтяревым» пространство под обрывом.
Леша схватил винтовку и пополз по мелкому, пока еще только на глубину штыка отрытому ходу сообщения на запасную позицию. Один за другим прогремели оттуда его выстрелы. Он расстрелял две обоймы, вернулся, молча взял у меня из рук лопату и с прежним ожесточением принялся копать землю.
Подойти к нам трудно: три бойца, воевавшие с сорок первого года, с пулеметом, в умело отрытом окопе могут постоять за себя.
А вот хлеба у нас нет; ребята тоже не ели вторые сутки.
Пожалуй, прошло не меньше часа, а противник молчит. И в самом деле — к чему идти на риск, когда рядом шоссе, по которому вот-вот может проследовать какая-нибудь воинская часть? Достаточно остановить танк или повернуть пушку, попросить у проезжих помощи, и от самого умелого, лихого пулеметного расчета через несколько минут останется мокрое место.
Но Микола, тоже удивленный тем, что шоссе стало пустынным и тихим, высказывает предположение: «Наверно, шоссе стало непроезжим после налета штурмовиков; до сих пор вдали торчат подбитые машины».
— А як вы попали в такую передрягу, товарищ майор?. — спрашивает Микола во время затишья.
Их историю я уже знаю. Усиленный стрелковый взвод несколько дней назад перекрыл шоссе в десятке километров отсюда, чтобы задержать фашистов, наседавших с тыла, и дать возможность своему полку оторваться от противника. Кругом простирались болота и минные поля, пройти гитлеровцы могли только по шоссе, точнее говоря — по телам бойцов взвода, занявшего здесь оборону. Взвод решил боевую задачу — он держался с рассвета до темна. Ночью уцелевшие бойцы отступили. А к утру их заметили, и вот с утра пулеметчики начали свой последний бой.
Остальное я слышал, видел, знаю: «Ахтунг! Ахтунг! Ахтунг!» — пальба пулеметов, овраг — и вот мы вместе в окопе.
Да,
Сказать им правду? — Но можно ли ее доверить случайным людям? Я же совсем не знаю их. Не знаю? Это кто же случайные люди? Пулеметчики? Герой-сержант, лежащий на дне ручья под илом? Характеристики нет? Листка по учету кадров? Где же еще проверяется верность воинскому долгу, верность Родине, как не в бою? Да еще в таком бою, где будь ты героем, будь трусом — никто ничего о тебе не узнает. Ведь совершенно ясно — случайные или не случайные люди рядом с тобой.
Я рассказал все и даже немецкие карты показал.
— Ну, ну, что же дальше? — допытывается Леша после того, как он отвлекся — высматривал какое-то движение у противника. Звучит выстрел, другой, и опять возле меня блестят его возбужденные глаза. — А потом как? А оттуда куда?
— Як в сказке, — басит Микола, когда я заканчиваю рассказ.
Это для Миколы-то сказка? Я смеюсь. У него таких сказок в неделю — семь. Он косится на мои сапоги.
— Товарищ майор, а не снять вам чеботы? Растереть бы ноги. Мы это мигом, а?
Я не прочь, но мешают фольксштурмовцы.
Темнеет, и они оживляются, становятся все нахальнее, назойливее. Чаще и чаще приходится вести огонь, все меньше остается патронов, пустеют, легчают вещевые мешки.
Продержаться бы еще час-полтора, а в сумерках можно будет начать отход. Но противник тоже понимает это. Вот и стрельба теперь чаще, да и темноты не будет там, где она нам нужна, — началась опасная иллюминация. Зажглись пока еще бледные комочки ракет.
Несколько минут, глубоко задумавшись, лежит Микола на бруствере, не обращая внимания на стрельбу. Глаза его смотрят куда то дальше немецких позиций.
— Товарищ майор, — тихо говорит он, медленно повернув голову и взглянув на меня твердо и решительно. — До ночи далеко еще. То ли прорвемся, то ли… — он пожимает плечами. — Мыслю, пока есть трошки патронов, вдарим втроем вот на этот курган. Вправо, подальше от шоссе. Кажись, там немцев не густо. Прорвем колечко. Вы тикайте, мы прикроем.
Еще раз прикроют! Прикрывали полк, прикрывали полегших в боях товарищей, сержанта, теперь будут еще раз рисковать жизнью — прикроют меня. И все выпало на долю вот этих двух ребят!
Но как уйти, оставить их одних во вражеском кольце?
— Не надо, Микола! — Я с первых слов понял его, пытаюсь остановить. — Понимаю… Не пойду!
Леша тоже понял товарища с полуслова. И снова на меня устремлены два пытливых взгляда. И снова нет двух солдат и нет майора. Есть трое советских воинов, трое равных, и у всех — один долг.
— Мы же не за майора собрались умирать, усмехается Микола. — Мы вообще о смерти не мечтаем. А документы важные… И так я прикидывал и этак… Треба их в штаб доставить… Короче, — обрывает себя Микола. Лицо его вновь становится суровым. — На полчаса мы их задержим, не меньше. Вы за это время далеко уйдете.