Пинбол
Шрифт:
Из двух огромных динамиков, подвешенных на кронштейны в противоположных концах комнаты, полилась мелодия. Как всегда, слушая свои записи, он поражался этой музыке, звукам, которым когда-то мог внимать лишь внутренним слухом. И снова не мог разобраться в собственных ощущениях; он никогда не понимал, нравится ему эта музыка или нет. Хотя и отождествлял себя с ней, знал каждую ноту, каждый пассаж, помнил когда, где и сколько работал над ней. Память сохранила даже его реакцию на каждый фрагмент, впервые услышанный им в концертном зале, потом
— Тебе нравится быть композитором? — пристально глядя на него, спросила Андреа.
— Я больше не композитор, — ответил он.
— Но ты же собираешься снова давать большие концерты?
— Больше никаких больших концертов, — сухо произнес он.
— Почему же?
— Я растерял своих поклонников.
— Но как же так? Они по-прежнему тебя любят.
— Они — критики, публика — изменились, а я нет. А может быть, наоборот.
— Но ты все еще популярен. Твоя музыка даже в записях трогает людей больше, чем любой живой концерт.
Он увидел мольбу в ее взгляде, таком по-детски нежном и манящем, что испытал непреодолимое желание поцеловать ее.
— Если моя музыка трогает тебя, то можно ли мне?…
— А тебе хочется? — сказала Андреа и, откинувшись, оперлась на локоть, лицом к нему.
— Только если хочется тебе.
— А почему ты думаешь, что нет? — спросила она, раскрыв губы и медленно приближая к нему лицо.
Оказавшись лицом к лицу с Андреа, он принялся размышлять, что же теперь делать. Он вспомнил, как в Осло, во время европейских гастролей, давал за ужином интервью молодой журналистке, а потом они вместе вернулись в отель. Журналистка спросила, нельзя ли ей скоротать время до утра в его комнате — не хотелось ехать среди ночи домой, и, несмотря на то, что она казалась ему весьма соблазнительной, он был весьма озадачен этой просьбой, так как за весь вечер не заметил в ней и малой толики кокетства. Со всей прямотой он объявил ей, что в комнате всего одна кровать. Она ответила, что без проблем разделит с ним единственное ложе, так как еще девчонкой частенько спала в одной кровати со своими приятелями. Учтя сие добровольное признание, а также репутацию скандинавов по части свободной любви, Домострой почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сообщить юной даме о том, что, пока они ужинали, он представлял себе их двоих сплетающимися в разнообразных позах, а потому чрезвычайно рад и страстно желает разделить с ней постель в точности так, как себе нафантазировал.
Женщина возмутилась:
— Вы глубоко ошибаетесь. Все, о чем я просила, это разделить с вами кровать, а вовсе не вас вместе с кроватью. По мне, — добавила она, — это как пойти с вами поплавать. Когда купаются, то не говорят об этом, не спрашивают друг друга, нравится тебе плескаться или ты предпочитаешь
Она в ярости удалилась. Что касается этого урока, то Домострою, который в детстве едва не утонул и с тех пор панически боялся воды, он впрок не пошел.
— Так почему же ты думаешь, будто я тебя не хочу? — повторила Андреа. — В конце концов, это я пришла послушать тебя к Кройцеру и сунула записку с признанием, разве не так? — Она придвинулась еще ближе, и теперь он шеей чувствовал ее дыхание.
Он мог бы тут же подмять ее под себя, однако не шелохнулся.
— Ты часто проводишь время с музыкантами? — спросил он.
Она взглянула на него непонимающе:
— Провожу время?
— Я имею в виду…
— Ты имеешь в виду — сплю с ними? Разумеется. Я учусь музыке, ты забыл? А как насчет тебя? Ты трахал девчонок, что ошиваются у Кройцера? — Он выпрямился и несколько подался в сторону.
— Ты не просто ошивалась там. Ты пришла с определенной целью.
— Именно так, — согласилась она. — Познакомиться с тобой.
— Но ты уже знакома с моей музыкой. Разве этого недостаточно? Музыка никаких требований не предъявляет. А композиторы предъявляют.
— Я ничего не имею против твоих требований.
— Ты не знаешь меня!
— Я знаю себя.
— Явилась бы ты на меня поглазеть, будь я не тем, кто я есть, а, к примеру, настройщиком роялей?
— Меня не интересуют настройщики роялей. Меня интересует Патрик Домострой.
Она подсела ближе. Ее ладонь легла ему на бедро. Потянув Домостроя к себе, она нежно поцеловала его в мочку уха.
Поскольку ответной реакции не последовало, она прижалась к нему грудью и поцеловала его в шею. Он слегка задрожал и потянулся к ней, возбуждение его нарастало, заставляя искать ее ласк. Внезапно она отпрянула, и его желание ослабло.
— Я не прикидываюсь, будто секс — это все, что мне от тебя надо, — испытующе глядя на него, сказала Андреа. — Есть одна вещь, которую можешь для меня сделать только ты.
Возникший между ними диссонанс становился все ощутимей.
— Какая же это вещь? — спросил он, испугавшись, что она может попросить у него денег.
— Я хочу, чтобы ты познакомил меня с Годдаром!
— Годдаром? Каким Годдаром?
— Тем самым. Единственным и неповторимым.
— Годдар — это рок-звезда? — спросил он в полном недоумении. Он не видел никакой связи между собой и миром газетных сенсаций, успеха, денег и поп-музыки, с которым ассоциировалось имя Годдара.
— Именно так, — сказала Андреа. — Я хочу познакомиться с Годдаром. Лично. Это все, чего я прошу.
Домострой изобразил подобие улыбки. Может, она пошутила? За простоватой внешностью скрывается та еще штучка.
— И это все? — саркастически поинтересовался он.