Пилот
Шрифт:
– Госпожа Фокаиду - вдова господина Фокаиди. Это как у русских Иванов-Иванова. Фокаиди-Фокаиду. Женское окончание фамилии. А Теодор Фокаиди был моим близким другом. Пусть земля ему будет пухом. И на этой Цессне мы с ним постоянно летали на рыбалку. Где только не побывали, пока он не заболел. На островах рыбачили каждый выходной. В отпуск, если совпадал, летали даже в Исландию и Канаду. За восемь лет, где только не довелось побывать! Даже в России были зимой. В Архангельске, на медвежьей охоте.
Нет, ты поглянь! Ты смотри, по-человечески заговорил. А я уже кутузку обживать собрался. Я под это дело одеться успел и баулы свои укладывать
– Вы знаете, как добраться до дома госпожи Катерины? У вас есть ее телефон? Если возникнут какие-то проблемы, вы просто обратитесь ко мне. Моя смена заканчивается в 18:00. Если вы немного подождете, я вас подвезу.
Ну, отец родной просто!
– Но, - робко заметил я - госпожа Фокаиду должна была встречать меня сегодня здесь, в аэропорту.
Рыжий встал как вкопанный и стремительно побледнел.
– Вы имеете в виду, что госпожа Катерина все это время ожидает вас? Я пропал, она никогда не простит мне, что я посмел принять ее гостя за наркокурьера! Бегом! Скорее!
Мент подхватил мой рюкзак и рванул по коридорам. Я за ним. Вылетели в зал ожидания, рыжий быстро огляделся и побледнев еще сильнее, устремился к женщине в черном, на ходу размахивая руками и рюкзаком, и что-то вереща по-гречески с оправдательными интонациями. Подлетел, бросил мой рюкзак на пол, и ручку лобызать полез. Дама сердилась, и раздраженно выговаривала рыжему, стуча тому пальчиком по лбу. Тот кланялся, и судя по всему, извинялся. Из всего этого диалога я уловил только слово "Костас". Видимо так звали рыжего. Получив последний щелбан, рыжий Костас осклабился в мою сторону, поклонился и ускакал. Вероятно, на рабочее место. И мы остались с госпожой Фокаиду наедине. Если такое можно сказать про аэропорт с изрядным поголовьем галдяще-прямоходящих.
Дама показала пальчиком в табличку, висящую у нее на груди, где русскими буквами было напечатано - "Виталий Ружейников", и спросила по складам:
– Мистер Рю-джей-ник-офф?
– Иес! Козырнул я знанием иностранных языков. Ай эм, и есть!
– И спросил в свою очередь:
– Катерина Фокаиду, мэм?
– Exactly.
"Догадаться было трудно... " - подумал я и тоже полез ручку целовать, по примеру рыжего мента. Ручку она мне дала и я деликатно приложился. Крестик вывалился из-за пазухи, увлекая за собой цепочку. Цепочка ловко оделась мне на подбородок, намертво заклинив всякую способность шевелить нижней челюстью. Разогнулся я и стою дурак-дураком, держа в своей левой ладони ее ладошку, в правой - чемодан, и лишенный всяческой возможности коммуникации. Слова молвить не в состоянии. Поскольку челюсть цепочкой блокирована. Принялся я цепь златую и символ веры за пазуху, на место запихивать, прямо с чемоданом в руке. Никак не возможно. Левой все за руку ее держу. Не отпускаю. Отняла она у меня веточку свою. И на место крестик мой определила. Смотрит строго так на меня, лишь глаза за вуалью улыбаются. Оглядела с ног до головы и опять вопросы задает:
– You also wear mourning? /Вы тоже носите траур?/
Это о чем это она? Мурнинг? Утр? Траур? Вы...also... тоже...траур... носите?
– Нет! MIB! Men in Black. Third series. /Люди в Черном. Третья серия./
– Wonderfully, /Восхитительно!/ - восхитилась дама. Do you speak English?
Ну, хоть это-то понятно. Вытащил из кармана карточку очередную. Предъявил. "I do not speak English. I also do not speak Greek, German, Chinese, Swedish and many other languages. But, I can speak Russian. Sometimes."
Прочла,
– Well! Let's go. Follow me. /Хорошо. Идемте. Следуйте за мной./
И пошла себе прочь. Но "Let's go" это, я тоже понял. Мы фильмы со Шварцем-нигером тоже сматривали. Не вовсе уже дикие мы. Она впереди каблучками цокает, я следом, с рюкзаком, ноутом и чумоданом. Со стороны смотреть, натурально - гостиничный бой. Носильщик. Вышли мы на улицу, налево пошли. На меня сразу жара отдохнуть присела и придавила слегка. Ветерком морским ее тут же сдуло, унесло куда-то. Запах. Я запах такой лирический только в Анапе чуял. Пахнет зеленью, пылью, перегретой солнцем, цветами и морем. И от запаха этого хочется жить. И совершать свершенья.
За мыслями этими спустились мы по лесенке с пандуса на землю и в арку прошли. И почитай на летном поле оказались. Но на поле не пошли, а пошли мы направо по дороге асфальтированной. Слева - поле летное, перрон, рулежки, справа - автостоянка закрытая. Метров триста. Мимо одной автостоянки прошли, а на другую свернули. Подошла она к "мерсику" красному, двухдверному, багажник открыла и ручкой сделала. Выгружайся, мол. Шоб я с ней спорил? Покидал барахло в багажник, захлопнула она его, и дальше пошла. Ну и я следом, как бычок на веревочке. И разглядываю, ибо есть на что поглазеть, чего поразглядывать.
Идет она впереди, стройная, походка легкая такая. Шляпка на ней шелковая черная, формой вроде канотье, с вуалью. Блузка и юбка шелковые, тоже черные. Юбка просторная, длинная, чуть ниже колена. Лодыжки тонкие в черные чулки (нет, ну могу же я предположить, что это чулки, такие... с кружевными широкими резинками?..) затянуты. Туфельки черные и каблучок будь здоров, четыре дюйма, недаром у нас глаза на одном уровне оказались. Ветерок морской, юбкой играет, бесстыдник эдакий. Точно, чулки у нее! Не колготки! Все строго, стильно. Скромно и оглушающе. На нее глядя, в утешители легко угодить. Пожалеть вдову... со всей силы. Со спины посмотреть - пионерка. А ведь ей, скорее всего, за тридцатник уже. Если присмотреться. Морщинки-то у глаз я приметил, невзирая на вуаль.
И ведь чует она спиною взгляд мой. Спина прямая и походка вдруг эдак, от бедра пошла, характерная такая. И заиграли мышцы, что выше бедер, заволновались. И выгодно подчеркнулись. Идет она, каблучками по бетону щелкает, а я, если скромно выразиться тоже - но... едальником. Это самое. Щелкаю. И чувствую я, как со мной вдруг конфуз начинает происходить. Епрст! Вот уж некстати! Ведь четвертый десяток на половине, а как мальчишка. Ох, стрем-то какой, мои маленькие радиослушатели! Дать бы кое-кому по башке за тупость и несвоевременный энтузиазм, да место слишком уж открытое, людное. Совсем неохота мне привлекать внимание к своей персоне странными жестами.
В ангар она зашла, и я за нею по стеночке шмыгнул. Тут тень мощная после солнца, так я в нее. А может мне стать в позу "пенальти"? Вдруг и не заметит? Нет. Заметила. Точно заметила, снова в кулачок прыснула. Труба - дело! А уж не этого ли она добивалась, походкою своей летящей? А вдруг это провокация? Подозрительно мне все это, мои маленькие дорогие радиослушатели! Перестала она меня взглядом компроментировать, повернулась, жестом широким указала на стоящий в дальнем уголке аэроплан и прорекламировала: