Чтение онлайн

– Правда, что ли? – с сомнением спросила Василиса. Но потом подумала: дядя Толя выпил бочки зелена вина, кому как ни ему знать наверняка, каков алкоголь!

В Красноселье пьянствовали лишь по праздникам, да и то пили только слабоалкогольные бражку и медовуху, изготовлявшуюся тут же, в деревне.

Бабы, не бывавшие замужем, к распитию медовухи и бражки категорически не допускались. Да и бывавшие допускались неохотно и по особым случаям.

Но Василиса подозревала, что правило это – о недопущении – придумали

не столько потому, что хмельные напитки сии феерически вредны, сколько потому, что должен же кто-то прислуживать за столом, приглядывать за хозяйством и готовить завтрак мучающимся похмельем сородичам!

– Правда! – с запозданием заверил дядя Толя. – Я прослежу, чтобы все было тип-топ!

– Ну... тогда... была ни была! – Василиса зажмурилась. – Наливайте!

Дядя Толя резво – для тяжелораненого – подскочил к своему рюкзаку, достал оттуда второй стаканчик, нацедил в него сгущенного молока, разбавил белое концентрированное месиво кипяточком, и щедрой рукою плеснул в получившийся мутный напиток водки "Народное вече" (по факту оказавшейся омерзительным, в высшей степени сивушным самогоном местного производства).

Василиса осторожно понюхала предложенный декокт.

Пахло и впрямь давешним мороженым (а точнее, синтетическим клубничным запахом Е-3062, более известным в державах русского языка как ГОСТ-7009-15-ЗКЛ) и это усыпило бдительность девушки.

– Ну, за твое совершеннолетие, Василиса! – провозгласил тост дядя Толя. – И за твою Личную Грамоту.

– Благодарствую! – Василиса разулыбалась и залпом, как советовал дядя Толя, выпила свой коктейль.

Потом тостов было еще много.

"За выздоровление болящего дяди Толи."

"За то, чтобы лиходеи никогда не возвращались на пастбища Таргитая."

"За всех пилотов – и тех, что есть, и тех, что будут, и тех, что были со дня рождения авиации!"

"За победу "Спартака" над "Динамо" в Галактическом Суперкубке."

И, конечно, "За поступление в академию."

Не все тосты пила Василиса.

А когда пила – то никогда не весь стаканчик, а только так, чуточку, для общества.

Но даже этого было достаточно для того, чтобы посреди погружающегося в бархатную синеву летних сумерек леса образовался настоящий театр двух актеров.

Когда закончились тосты и анекдоты, дядя Толя и Василиса принялись... петь. На два голоса.

Репертуар подбирали долго и темпераментно. Выходило, что среди тех песен, которые хорошо певала Василиса (а это были в основном народные старорусские), не находилось ни одной, что знал бы полностью дядя Толя.

И наоборот: из того, что знал дядя Толя – а знал он немало украинских и казацких "писэнь" (был научен матерью и отцом, познакомившимися в вокальном кружке) – ни одна и близко не была знакома Василисе.

Не знала Василиса и крайне очевидных

для всякого русского хитов застольного вытия: ни про ямщика, которому не следует гнать лошадей, ни про далекие степи Забайкалья, где золото моют в горах, ни про Стеньку Разина, что топит княжну ради счастья единения с собутыльниками.

Меж тем, обоим так хотелось огласить богатый эхом сосновый бор жизнерадостным распевом на два голоса!

Наконец – чистым чудом – такой общий для представителей двух таких разных ветвей русской культуры мотив был найден.

И дядя Толя, поднявшись во весь рост, "для диафрагмы", как он сам пояснял, принялся выпевать, как бы вытягивать из себя, песню:

На речке на речке на том бережочке

Мыла Марусенька белые ноги

Мыла Марусенька белые ноги

Белые ноги лазоревы очи...

А Василиса, тоже вставши и закрывши глаза, подпевала ему:

Плыли к Марусеньке серые гуси

Кыш вы летите воды не мутите

Воды не мутите свекра не будите

Свекор Марусеньку будет бранити.

А затем они пели в унисон: "Свекор Марусеньку будет брани-и-ти!"

Когда они повторили песню три раза, дядя Толя наконец почувствовал себя почти трезвым.

– Послушай, егоза, – сказал он, наливая зарумянившейся, блаженной Василисе воды из обнаруженного неподалеку родника, – а не пора ли тебе, кстати домой? Ночь уже. Там твои волнуются, небось. А то будут тебя "бранити", как ту Марусеньку из песни.

Василиса кивнула ему.

При одном воспоминании о семье, глаза у Василисы сразу же стали усталые, соловые. Будь ее воля, она бы осталась тут, на поляне, до самого утра. Дядя Толя – он ведь добрый, он точно одолжил бы ей свой волшебный кокон, в котором можно спать даже на снегу. Да и ночи теплые...

– Я бы тебя, конечно, проводил... – извинительно сказал дядя Толя, поглядывая на наполовину опустошенную бутылку "Народного вече" ("И когда только успели? Ну, егоза!").

– Да куда вам провожать... Сами ковыляете, будто инвалид, – сказала Василиса и, бросив на дядю Толю, стоящего с виновато-придурковатым видом у костра, прощальный взгляд, тяжело вздохнула и нырнула в темноту.

Нет, лесного зверья она не боялась. Не зря ведь Волхв ее от лютого зверя заговаривал!

Она боялась отца с братьями.

И, как показало самое ближайшее будущее, правильно делала.

"Кыш вы летите, воды не мутите... Воды не мутите, свекра не будите..." – вертелось на языке у нее. Она так спешила домой, что даже забыла переодеться на подходе к родному селу в свое обычное, латаное и застиранное, исконно муромское платье.